Эмпуш вертел бумаги и так и этак, проверяя каждую отметку, каждую печать, вновь и вновь задавая глупые вопросы, тыкая мясистым пальцем Тагуило в грудь несколько раз подряд, так что тому приходилось плотнее стискивать зубы, чтобы не вспылить. Только двое из четверки охранников были здесь, двое других, вероятно, намного пьянее товарищей, отсыпались где-нибудь в башне. Брэнн терпеливо переносила комментарии, тычки и ощупывания, хотя её так и подмывало выпить жизнь из тэмуэнгов. Если она это сделает, то только окажет миру большую услугу. Она видела, как Тагуило и Харра стоически переносят измывательства и сохраняют удивительное спокойствие, но когда стража перестала издеваться над женщинами и повела к башне Джарила и Негомаса, она не выдержала. Большими тигриными шагами она пошла следом. Харра закусила губу, а потом стала насвистывать скрипучую мелодию. Она вызвала пыльного дьявола, который вихрем вскружил пыль на тропинке и, направив грязевой столб на Имперский Путь, обрушил его на эмпуьиа, так что тот не мог видеть, что происходило вокруг. В этот момент Брэнн резким движением положила руку на шею стражнику. Он повалился, словно его ударили по голове. Через мгновение со вторым случилось то же самое. С горящими презрением зелеными глазами Брэнн вернулась к Тагуило и эмпушу.
Прежде чем последний успел произнести хотя бы слово протеста или задать вопрос, Брэнн схватила его за руку и долго-долго не отпускала ее. Когда она разрешила ему высвободиться, на лице тэмуэнга появилось выражение расслабленности, глаза его заволокла пелена.
— Отдай нам наши кредины, — приказала Брэнн кристально чистым голосом.
Двигаясь, как во сне, эмпуш раскрыл кошелек и вынул горсть металлических пластин. Отсчитав нужное количество, она сунула остальные ему в руку.
— Убери это. — Девушка дождалась, пока он затянет веревку на мешочке. — Дай мне бумаги. Хорошо. Ты забудешь все это, правда? Отвечай. Хорошо. А теперь иди в башню к своим пьяницам и поспи. Когда проснешься, вспомнишь, как повеселился с труппой актеров, но потом отпустил их. Обычная вещь. Ты слушаешь? Хорошо. О тех, что лежат на земле, не беспокойся. Они проснутся, когда придет время. А теперь иди в башню и ложись спать. Вот так.
Брэнн с напряжением смотрела, как он развернулся и, спотыкаясь, побрел в башню, перешагивая через своих людей, будто их и не было.
Тагуило поднял бровь.
— Они мертвы?
— Просто очень устали. Прежде, чем они станут такими же противными, как обычно, пройдет пара дней.
— Я думал, ты не хочешь неприятностей.
— Время не ждет, Тагуило, время не ждет. — Она отдала ему разрешение на поездку и раздала кредины.
— Пока он действительно не помнит.
Тагуило снова надел лямки. Линджиджан мягко посмотрел на него, и они тронулись в путь. Он старался не думать о том, что произошло.
Брэнн провела рукой по потному, грязному лицу и поморщилась, увидев на ладони полоски грязи.
— Однажды уже это сработало. В Тавистине, но ты об этом не знаешь. А теперь пошли. Стоя вот так, я чувствую себя обнаженной.
В самом конце дороги, на Утаре, их остановили, но эмпуша интересовали только деньги, так что их пропустили без особых трудностей. Тэмуэнг посмотрел на них недовольно и злобно, но его людей не было видно, возможно, они даже находились за пределами слышимости, и он не собирался ничего предпринимать, только не на Утаре, под боком у командира.
Путешественники обогнули ступенчатую гору, занимавшую большую часть Утара, держась широкого Пути в его нижней части, где надменные молодые тпэмуэнги не могли их видеть, прошли три заставы и, наконец, миновав все препятствия, вышли на дорогу, соединяющую Утар с материком.
На ферме вдовы, где пасли коней, путники переложили все пожитки из повозки в цветастый вагончик, который Тагуило купил у распавшейся труппы, внутренние разногласия привели её к взрыву, несмотря на успешное турне. Они оставили повозку на попечение вдовы и, наскоро перекусив, отправились в двухдневное путешествие через прибрежные болота. Тагуило правил, а Линджиджан сидел рядом и играл песенки на своей дорожной флейте. Негомас со своими барабанами ехал на крыше. Ему нравилось сидеть наверху, блуждающий ветерок играл его кудрявыми волосами, сдувая их с лица. Он стучал по барабану в такт мелодий Линджиджана или играл песни своего народа, напевая себе на звучном, гортанном языке отцов. Брэнн и Харра ехали впереди фургона, Харра на сером мерине, а Брэнн на серо-коричневом жеребце, выращенном детьми. Рядом с Брэнн или с кем-то из ребят жеребенок был паинькой, если же их не было поблизости, он превращался в злого демона. Брэнн пыталась перевоспитать его, но на это требовалось определенное время.