Барабан смолк, флейта заиграла мелодию, под которую можно было напевать слова детской считалочки и её смешную, непристойную версию, которую любили петь рыбаки, когда сидели на веслах. Под эту песенку Тагуило начал быстрый, смешной танец, постоянно шатаясь, грозя свалиться со своего насеста. Но каждый раз ему удавалось избежать падения каким-нибудь странным способом, что вызывало у публики взрывы смеха. Флейта перешла на тонкий крик. Танцор нагнулся вперед, зрители, как один, вздохнули, а потом стали стучать ногами и хлопать в ладоши. Как только Тагуило приземлился, тут же пустился колесом. Наверху флейта, барабан и дароуд плели мелодию, отчасти знакомую, а отчасти заимствованную у других народов, эта музыка захватывала полностью, и оттого, что казалась немного знакомой, становилась еще более необычной. Тагуило исполнял танец, в котором сочетались акробатика, движения, позаимствованные у дюжины народов и его собственные изобретения. В мерцании звезд и свете лампионов музыка и движения человеческого тела создавали такое, чего ни земля, ни небо никогда прежде не видели. Когда танец закончился, когда замерла музыка, а Тагуило встал, тяжело дыша, на минуту во дворе воцарилась полнейшая тишина, затем её прервали свист, крики, топот ног и аплодисменты. Зрители хлопали соседей по бокам и спинам, не в силах выразить удовольствие. Шум все не прекращался, это было празднование рождения нового явления, названия которому не было, но оно захватило и до самой глубины души потрясло людей.
Когда им наконец удалось выбраться из толпы и избавиться от проявлений знаков внимания со стороны хозяина гостиницы, и молчаливых, навевавших ощущение, будто к тебе присосались пиявки, со стороны джамара и членов его семьи, артисты встретились в банном салоне гостиницы.
От ламп, в которых горело ароматное масло, поднимался пар, отбрасывавший на мокрые черепицы призрачные тени. Капли влаги, темные и светлые, замысловатым узором покрывали стены, словно пятна змеиную кожу. Брэнн медленно плавала в горячей воде. Силой превращения ставшие черными, её волосы мягко струились, образуя вокруг плеч своеобразный нимб. Йарил и Джарил рыбками носились вокруг, наталкиваясь на других и веселясь вместе с ними. Негомас, как и брат с сестрой, чувствовал себя в своей стихии, но ему нужно было дышать. Тагуило сидел, лениво развалившись в теплой воде, положив голову в специально предназначенную для этого выемку, глаза полузакрыты, на губах играла мечтательная улыбка. Время от времени лицо его напрягалось, но вся серьезность исчезала в улыбке сонного удовлетворения. Харра лениво плавала рядом, ее длинные темно-коричневые волосы завились в тугие колечки вокруг острого лица.
Когда в первый раз после долгих репетиций труппа пошла в банный домик Терновой Ветки, Харра очень удивилась, даже была шокирована тем, что другие спокойно разделись донага и с криками удовольствия опустились в воду, смывая с тела усталость. Совместные купания были древней традицией хина, её корни уходили в глубь времен, когда люди еще не умели ни читать, ни писать. Бани были единственным местом, куда допускались представители всех сословий вместе, единственным местом, где можно было забыть о строгих правилах поведения, где мужчины и женщины могли расслабиться. После победы тэмуэнгов о купаниях пришлось на несколько лет забыть, тэмуэнги видели в них лишь угрожающую безнравственность, они не могли поверить, что в банных салонах никто и не думает о сексуальных отношениях, тех, кто осмеливался нарушить правило, немедленно выкидывали вон и изгоняли, как варваров. Ютившийся в вагончиках народ Харры во многом был похож на тех, ранних тэмуэнгов с небольшим количеством секретов о физическом строении и множеством правил, определявших поведение представителей обоих полов, правил, продиктованных необходимостью и стесненными обстоятельствами, хотя её жизнь и отличалась от жизни простой девочки рукка-наг. У неё не было старших братьев и сестер. Когда ей было четыре года, мать умерла при родах, и малышка вместе с ней. После этого её отец-маг проводил совсем немного времени со своим народом, путешествуя месяцами, годами, оторванный от клана, он брал с собой только Харру. Поглощенный своими занятиями, абсолютно уверенный в том, что девочка сама научится тому, чему обучила бы её мать, он относился к ней скорее как к сыну, чем как к дочери, особенно когда Харра достаточно подросла и стала весьма сообразительной. Отец нанял для нее служанку, чтобы та помогала девочке следить за собой и шить новые платья. Когда Харре исполнилось восемь, отец начал понемногу обучать её своему ремеслу, учить музыке и лепке, что было для него, как, впрочем, и для нее почти одним и тем же. Все чаще он разговаривал с ней, словно она была одного с ним возраста и так же опытна. Но иногда он запирался, чтобы медитировать. В городах, где они останавливались, он наносил визиты магам в их ужасных уединенных кельях, куда не допускались женщины, и тогда она оставалась одна. Она научилась мириться с новыми обычаями, научилась узнавать об опасностях, поджидающих девушку, и защищаться от них, пока искала себе друзей, чтобы немного скрасить одиночество. Иногда — хотя это было редко — отец жил на одном месте пару лет, а иногда только она начинала вдыхать аромат города, узнавать его запахи, звуки и другие радости, отец срывался с этого места и шел искать другое место. Это было странное, нередко неприятное, чаще всего неопределенное существование. Вся тяжесть домашних обязанностей ложилась на её худенькие плечи с той поры, как ей минуло двенадцать лет, однако это отлично подготовило девушку к жизни после того, как отец умер от никому не известной аневризмы. Именно это позволило Харре с первого взгляда определить, как следует вести себя в бане, и перебороть старые привычки. Не в силах контролировать смущение, она умудрилась скрыть его, разделась вместе с остальными и быстро забралась в бассейн, обнаружив, что вода была слишком прозрачной, чтобы не чувствовать неловкости. Она плавала, повернувшись к другим спиной, надеясь, что горячая вода объяснит краску, разлившуюся по ее лицу, и вздохнула от удовольствия, когда вода смыла усталость.