— Как ты думаешь, почему меня называют Снейком?
Дабл чувствовал себя так, словно его снова обманули, он понимал, что Снейк обратил ситуацию в свою пользу, как это часто бывало.
— Не знаю, почему мы вместе работаем, — сказал он, раздавив окурок о стол и бросив его в сторону ухмыляющегося карлика.
— Неужели не догадываешься?
— Ты просто чертов манипулятор, вот кто ты.
— Спасибо за комплимент.
— Иногда мне кажется, что ты еще более извращенный, чем босс.
— Второй комплимент — это уже слишком.
— Пошел ты, Снейк!
Мартин лежал на диване, его взгляд бродил по комнате, хотя места было и маловато, а света недостаточно. Ракушки всевозможных размеров и странные статуэтки стояли на мебели и полках, за ними наблюдали насмешливые маски, висевшие на стене. Мартин с трудом поднял голову, обнаружив, что над ним парит рыба-меч. Адская смесь алкоголя, выпитого в «Адмирале», снова потекла по его венам, искажая рты масок, и казалось, что они о чем-то молят. Он протер глаза, и раковины, статуэтки и маски начали кружиться, как кометы, летающие вокруг рыбы-меч. Мартин был лишь беспомощным зрителем невероятной корриды. Его веки набухли, но он изо всех сил старался не закрывать глаза. Предметы исчезали. Появилась фигура, которая волнообразно двинулась к Мартину. Черты лица Мабель становились все четче и четче.
— Кто бы ты ни был, выключи этот гребаный свет, или я убью тебя! — крикнул Мартин.
Никто не исполнил его желание. Веки опустились, и фигуру дочери засосало в крутящийся вихрь беззвездной ночи. Он заснул, и в памяти стали всплывать русалки, будоражащие его сон.
Утром солнечные лучи проникли сквозь жалюзи, пригвоздив к полу предметы, выглядевшие как трофеи после ночной бойни. В воздухе витал запах кофе. Мартин сумел разжать губы, и гадкий привкус во рту перебил запах кофейных зерен. Как будто игла прошила ему череп, появился пульсирующий звук вибрации, и послышался знакомый голос:
— Тебе получше?
Мартин с трудом повернул голову. Гоббо сидел на стуле, держа в руке чашку.
— Вчера вечером ты неплохо надрался.
— Который час?
— Половина девятого.
Мартин попытался сесть, но не смог, его тело все еще было пропитано алкоголем.
— Почему ты не разбудил меня раньше, я опоздаю на работу.
— Сегодня воскресенье.
Мартин сглотнул слюну, прежде чем заговорить:
— Ты должен был проводить меня домой.
— Я даже не знаю, где ты живешь, и ты не был в состоянии назвать мне нужный адрес.
Мартин сосредоточился на дыхании и наконец сел, прижавшись спиной к спинке кресла. Гоббо встал и протянул ему чашку.
— Вот, выпей, полегчает.
Мартин взял чашку, сделал глоток и поставил чашку на бедро, не выпуская ее из рук.
— Извини, — сказал он.
Снова выпил, огляделся, понимая, что рыба-меч, репродукцию которой он видел в одной из книг, одолженных ему Дювалем, не приснилась ему, как, впрочем, и весь остальной зверинец.
— Старые сувениры, — спокойно произнес Гоббо.
Моряк дотянулся до кофейника на журнальном столике, наполнил чашку и вернулся в залитое дневным светом кресло.
— Должно быть, я вчера вечером нес всякую чушь, — сказал Мартин.
— Разве сам не помнишь?
— Нет.
— Поговорим об этом позже.
— Наверное, в этом нет необходимости.
Гоббо не спеша допил свой кофе.
— Сможешь сам добраться домой?
Мартин слегка качнулся, после чего сел прямо, все еще держа чашку, его взгляд был прикован к отражению, которое только что появилось на поверхности кофе. Голова кружилась, Мартин был одержим образом, словно камеей, того лица, которое осуждало его, пока он спал, без единого слова, с демонической неподвижностью кошки. Это он прекрасно помнил. Он выпил одним глотком остатки кофе, поставил чашку обратно на стол, словно ударил молотком, чтобы отметить окончание аукциона. Затем вспомнил гневные торги в «Адмирале» накануне вечером, не представляя, как далеко Мабель готова зайти в злости и, возможно, ненависти, чтобы выиграть их. Тогда он резко встал и направился к двери. Взялся за ручку, постоял так несколько секунд, открыл дверь и вышел, не оглядываясь.
Марту злило не то, что Мартин ушел, и даже не то, что он все еще находился под воздействием алкоголя, а то, что из-за него она пропустит мессу. Она не сможет снять с себя еженедельную ношу, как делала это каждое воскресенье, стоя в одиночестве в дальнем углу церкви. Даже если речь никогда не шла о ее собственных грехах, ведь во всем краю не было более добродетельной женщины.
Дорога домой вымотала Мартина. Марта подтолкнула его к лестнице, помогла подняться по ступенькам и довела до спальни. Войдя, она усадила его на кровать, встала на колени, сняла с него ботинки и брюки, поднялась, расстегнула грязную рубашку и потянула за рукава, чтобы снять. Мартин не сопротивлялся. Затем он перевернулся и свернулся калачиком на простыне. Он хотел бы восстать против тупого насилия, которое он чувствовал, не быть этим неудачливым мужчиной по милости этой женщины, которая вот-вот выйдет из комнаты. Он тысячу раз предпочел бы, чтобы она оскорбила его, прокляла и бросила на произвол судьбы, а не обращалась как с ребенком.