Интересно, думал Пыжик, для всех остальных книжки – это то же самое, что для меня? Или для них книжки - это просто книжки? Страницы, исписанные словами, или места, где они когда-то были? Потому что я был в этих местах – на кораблях, в садах, в цветниках и больницах, на дощатом полу подвалов и на камнях площадей. Внутри космических кораблей и даже внутри самого космоса, когда видишь землю сверху, бело-синий крутящийся шар. Я был во всех этих местах, и, наверное, они были тоже. Не мог же я быть единственным, кто там был. Иногда, когда на уроке ему становилось скучно, он принимался думать – а зачем вообще они все это написали? Слова Зинаиды доносились до него откуда-то издалека и были слышны совсем глухо. Можно было смотреть на портреты над доской и думать. Андрюха эти портреты не одобрял. - Замшелые придурки, - бросил он когда-то. Пыжик даже не был уверен, что Андрюха знает, кто на этих портретах есть кто. Тот, что в пенсне, смотрел в окно, и вид у него был то ли безмятежный, то ли равнодушный – в зависимости от освещения. Пыжик был почти уверен, что настроение у него в тот момент, когда портрет писали, было неважное. Совсем как у него, когда надо было фотографироваться для классного альбома – уши торчали, один глаз получался выше другого, а волосы блестели странным блеском крышки рояля, масляным, влажным блеском, на который Андрюха потом смеялся. - Ты у нас гелем пользуешься, что ли? - Отвянь. Мужчина на другом портрете стоял прямо. Плечи у него были не сгорблены, как у старшеклассников на линейке, а с силой отведены назад. Он не смотрел ни вниз, на учеников, ни прямо перед собой, ни даже на дверь, на которую сам Пыжик поглядывал с надеждой. Он, казалось, просто стоял посреди комнаты, и бросил только один взгляд на художника – как последний взгляд постороннего, который сейчас выйдет из вагона и исчезнет – и это выражение так навсегда и застыло у него на лице. Пыжик смотрел и представлял – они были в сюртуках, халатах, неудобных сапогах, которые почти наверняка дубеют и их приходится долго натягивать на ногу, а потом даже не топтать, а бить обо что-то твердое, чтобы хоть немного размягчить. В косоворотках, в пальто, в шинелях, в один раз и навсегда скроенных куртках. Зачем им было все это писать? Просто потому, что утром заняться больше нечем - после обязательных писем, которые приплывали им под нос на серебряном блюде? Пыжику все время казалось, что что-то не так. Что все здесь не так – они должны были оставить какую-нибудь опись, пояснение, инструкцию для тех, кто ничего не понял. Но вместо этого осталось только то, что они оставили на бумаге. Лукавость. Насмешка. Отклик. Эхо. Игра расплывчатых отражений. Они как бужто подмигнули мне и пропали, подумал Пыжик. Подмигнули, а разбираться мне потом.
Пыжику нравились писатели, которые раздергивают реальность – на два, как сосед по парте украдкой разнимал половинки бутерброда, отклонившись в проход, чтобы училка не заметила. В середине было масло, и оно расклеивалось между двумя слипшимися хлебными треугольниками. Один сосед отправлял в рот, а другой снова заворачивал вместе с колбасой в бумагу. Писатели, которые умели так же разорвать происходящее, жили как будто одновременно в двух мирах – один настоящий, где солнце грело поверхность парт, а второй их собственный, трехмерный, спрятанный мир, который откидывался, как плацкартная полка, и открывал глубины. Не так уж и часто у него было ощущение, что он покрывает длинную дистанцию, пока читает – надел сапоги-скороходы и несется над сверкающими городами, с любопытством заглядывая в них сверху. Не так-то уж часто ему случалось остаться в книге насовсем. И тогда, когда он запихивал длиннющий шнурок в ботинок, опасаясь, что мать выставит его за дверь. И когда, когда он не доносил до рта ложку густой овсянки, брякнув ее обратно на тарелку. И даже тогда когда в пятый раз за день звенел звонок, и надо было слушать и не ерзать, а он смотрел, как над учительской головой собирается столб пыли. - И зачем только нас здесь держат? – спросил Андрюха, вынимая изо рта приличного размера ком жвачки и пальцем придавливая его к обратной стороне парты. - Черт его знает. Пыжик пожал плечами. Свет упал на портрет так, что человек там улыбнулся. Пыжик только посмотрел на него в ответ.
Часть 1. Глава 9
На всякого рода соревнованиях Пыжику обычно было неловко. Проводились они обычно по воскресеньям, когда никому и без того неохота было идти в школу, но вот, приходилось – поэтому городская олимпиада была столпотворением недовольных людей. Сам он приехал на городскую с опозданием, боком втиснулся из маршрутки и понесся, по привычке подпрыгивая, по аллее. В холле было непривычно людно, и листочки, чтобы записаться – имя, фамилия, школа, класс – раздавала донельзя заспанная женщина жалостливого вида, которая, тем не менее, внимательно прочитала Пыжиков листок. Чтобы проверить, правильно ли он пишет собственную фамилию, видимо. - Пыжик? – она вопросительно подняла на него глаза. – Алексей. - Да. - Второй этаж, класс номер сто тринадцать! И Пыжик побежал. В коридорах он проносился мимо таких же, как он, заспанных и помятых людей – большинство лиц были незнакомые. До начала оставалось три минуты, и они тоже куда-то спешили. Процентов двадцать олимпиады заключается в том, чтобы бегать по незнакомым коридорам, вот честно, подумал Пыжик. И еще десять в том, чтобы подписывать тетради. Интересно, а до сочинений на компьютере все когда-нибудь дойдет? Думая все это, Пыжик продолжал продвигаться рысью. Плечом он в кого-то врезался и почти промазал мимо двери номер 13, но в итоге все-таки ввалился туда, к неудовольствию дородной заспанной женщины, которая сидела за учительским столом. - Фамилия? Школа? Не опаздывать надо! Как будто если бы он не опоздал, она была бы менее заспанной и недовольной. К тому моменту, когда у него благополучно отобрали рюкзак и начали раздавать пустые тетради, в кабинет принеслась более молодая и более озабоченная учителка, плюхнула на стол дородной кипу листков, кивнула ей и унеслась - Пыжику ничего не так хотелось, как положить на парту локти и заснуть. Он знал, конечно, что его разбудят, но все равно – спать хотелось неимоверно. Позавтракать, выскочив утром из дома, он не успел, и от этого было еще хуже. Звонок зазвенел. Он звенел долго и противно - гораздо дольше, чем в их школе. - Начинайте! У вас три часа! - повелительно крикнула дородная. Ладно, подумал Пыжик. И нехотя перевернул листы, лежавшие на столе белой стороной вверх. Разобрать надо было рассказ и стихотворение. На все про все три странички. Кто там говорил, что рассказ это пуля, которая вылетает и должна долететь вовремя? Пыжик лениво отклонился от пули, решив написать про стихотворение первым. Ладно. Быстрее начнем, быстрее получим два, как говорил Андрюха, с сожалением приступая к контрольной по математике. Надо просто что-то написать, править все равно не придется. И Зинаида, к счастью, этого никогда не увидит. В прошлом году, когда по дороге в школу ему неуклюже врезались в лоб здоровенные майские жуки, его позвали третьим партнером в вальс по случаю последнего звонка. Пыжик понятия не имел, что такое третий партнер и почему именно третий, а не четвертый или, скажем, пятнадцатый – его, как обычно, выловила чья-то цепкая рука в коридоре и держала крепко, пока не опустила на скамейку в углу актового зала, держала так, что возможности вывернуться на было. Он и сидел там, сплетя ноги и немного завалившись налево, и смотрел, как на сцене кружатся пары – девочки в фартуках и два потных одиннадцатиклассника, поддерживающие их под руки, неловко взявшись снизу за локоть, как канделябр и свеча. Третья девушка кружилась сама по себе – она была без фартука, а просто в юбке, и сосредоточенно шагала – вперед, влево, поворот, вперед, влево, еще поворот. Обе руки она выставила перед собой и согнула в локтях, как будто на них должен был кто-то запрыгнуть, и потом его надо было подкинуть в потолок. Подошла учительница, что-то ей сказала – та кивнула и слегка свела руки вместе, и теперь, подумал Пыжик, это выглядит так, как будто в них зажат невидимый ананас, которым она готовилась пульнуть в первый ряд. Не выпуская ананаса из рук, она продолжила сосредоточенно топтаться. - Я не умею танцевать, - сказал Пыжик, как только цепкая рука – вокруг запястья часики на тонком черном ремешке – снова взяла его за запястье. - Что за чушь! Конечно, умеешь! Чтобы показать свое пренебрежение, он завязал на поясе куртку – крепко затянул, чтобы не съехала вниз. Бросил последний взгляд на рюкзак – тот так и валялся на скамейке у стены, подмигивая ему желтым карманом. Подошел, не глядя на нее. Остановился напротив. - Так. Руку на лопатку, другую взять в свою! И…. раз! Два! Три! Четыре! Влево! Поворот! Влево! Руки у нее были неприятные, лягушачьи, а глаза водянистые и совсем светлые. Над верхней губой выступил пот, а на подбородке, в который он уперся взглядом, торчали редкие белые волоски. Она так сильно сжимала его ладонь, что пальцы начали белеть. Руку он нарочито аккуратно заложил ей за спину, как за шкаф, когда шарил там в поисках нужной книги, и так и держал ее плоской, чуть прижав к ее лопатке. Я не здесь, подумал Пыжик, как всегда думал в случаях, когда ему было очень неловко. Я не здесь, не здесь, не здесь. Я