лся из маршрутки и понесся, по привычке подпрыгивая, по аллее. В холле было непривычно людно, и листочки, чтобы записаться – имя, фамилия, школа, класс – раздавала донельзя заспанная женщина жалостливого вида, которая, тем не менее, внимательно прочитала Пыжиков листок. Чтобы проверить, правильно ли он пишет собственную фамилию, видимо. - Пыжик? – она вопросительно подняла на него глаза. – Алексей. - Да. - Второй этаж, класс номер сто тринадцать! И Пыжик побежал. В коридорах он проносился мимо таких же, как он, заспанных и помятых людей – большинство лиц были незнакомые. До начала оставалось три минуты, и они тоже куда-то спешили. Процентов двадцать олимпиады заключается в том, чтобы бегать по незнакомым коридорам, вот честно, подумал Пыжик. И еще десять в том, чтобы подписывать тетради. Интересно, а до сочинений на компьютере все когда-нибудь дойдет? Думая все это, Пыжик продолжал продвигаться рысью. Плечом он в кого-то врезался и почти промазал мимо двери номер 13, но в итоге все-таки ввалился туда, к неудовольствию дородной заспанной женщины, которая сидела за учительским столом. - Фамилия? Школа? Не опаздывать надо! Как будто если бы он не опоздал, она была бы менее заспанной и недовольной. К тому моменту, когда у него благополучно отобрали рюкзак и начали раздавать пустые тетради, в кабинет принеслась более молодая и более озабоченная учителка, плюхнула на стол дородной кипу листков, кивнула ей и унеслась - Пыжику ничего не так хотелось, как положить на парту локти и заснуть. Он знал, конечно, что его разбудят, но все равно – спать хотелось неимоверно. Позавтракать, выскочив утром из дома, он не успел, и от этого было еще хуже. Звонок зазвенел. Он звенел долго и противно - гораздо дольше, чем в их школе. - Начинайте! У вас три часа! - повелительно крикнула дородная. Ладно, подумал Пыжик. И нехотя перевернул листы, лежавшие на столе белой стороной вверх. Разобрать надо было рассказ и стихотворение. На все про все три странички. Кто там говорил, что рассказ это пуля, которая вылетает и должна долететь вовремя? Пыжик лениво отклонился от пули, решив написать про стихотворение первым. Ладно. Быстрее начнем, быстрее получим два, как говорил Андрюха, с сожалением приступая к контрольной по математике. Надо просто что-то написать, править все равно не придется. И Зинаида, к счастью, этого никогда не увидит. В прошлом году, когда по дороге в школу ему неуклюже врезались в лоб здоровенные майские жуки, его позвали третьим партнером в вальс по случаю последнего звонка. Пыжик понятия не имел, что такое третий партнер и почему именно третий, а не четвертый или, скажем, пятнадцатый – его, как обычно, выловила чья-то цепкая рука в коридоре и держала крепко, пока не опустила на скамейку в углу актового зала, держала так, что возможности вывернуться на было. Он и сидел там, сплетя ноги и немного завалившись налево, и смотрел, как на сцене кружатся пары – девочки в фартуках и два потных одиннадцатиклассника, поддерживающие их под руки, неловко взявшись снизу за локоть, как канделябр и свеча. Третья девушка кружилась сама по себе – она была без фартука, а просто в юбке, и сосредоточенно шагала – вперед, влево, поворот, вперед, влево, еще поворот. Обе руки она выставила перед собой и согнула в локтях, как будто на них должен был кто-то запрыгнуть, и потом его надо было подкинуть в потолок. Подошла учительница, что-то ей сказала – та кивнула и слегка свела руки вместе, и теперь, подумал Пыжик, это выглядит так, как будто в них зажат невидимый ананас, которым она готовилась пульнуть в первый ряд. Не выпуская ананаса из рук, она продолжила сосредоточенно топтаться. - Я не умею танцевать, - сказал Пыжик, как только цепкая рука – вокруг запястья часики на тонком черном ремешке – снова взяла его за запястье. - Что за чушь! Конечно, умеешь! Чтобы показать свое пренебрежение, он завязал на поясе куртку – крепко затянул, чтобы не съехала вниз. Бросил последний взгляд на рюкзак – тот так и валялся на скамейке у стены, подмигивая ему желтым карманом. Подошел, не глядя на нее. Остановился напротив. - Так. Руку на лопатку, другую взять в свою! И…. раз! Два! Три! Четыре! Влево! Поворот! Влево! Руки у нее были неприятные, лягушачьи, а глаза водянистые и совсем светлые. Над верхней губой выступил пот, а на подбородке, в который он уперся взглядом, торчали редкие белые волоски. Она так сильно сжимала его ладонь, что пальцы начали белеть. Руку он нарочито аккуратно заложил ей за спину, как за шкаф, когда шарил там в поисках нужной книги, и так и держал ее плоской, чуть прижав к ее лопатке. Я не здесь, подумал Пыжик, как всегда думал в случаях, когда ему было очень неловко. Я не здесь, не здесь, не здесь. Я где-нибудь еще. - Держи крепче, ты меня не держишь совсем! – шикнула она и поправила его ладонь. - Чего тебя держать – ты что, упадешь? - Ти-хо! Пыжик посмотрел в потолок. Под его ладонью пузырилась блузочная ткань, а ее дыхание – теплое и чуть кислое – было у него на скуле. Он скривился и почти выпустил ее руку, но она уже увлекла его в следующий поворот, и он послушно, как оловянный солдатик, повернулся на месте, потом еще раз, а потом еще. - Отступить – приблизиться, отступить – приблизиться! Да, Леша! Да! Да! – в голосе училки слышалось удовлетворение. - Ты выглядишь, как идиот, - бросила девушка и провернулась под его рукой. - Сама-то че? - шикнул он в ответ и слегка отодвинулся. Она от злости дернула его руку, так, что мышцы неприятно заныли. Отступить – в ней выхватывалось все ненастоящее. Обкусанные губы, к которым налип вишневый блеск – наверняка она носит его в пенале, он лежит там и протекает, и пахнет дохлым персиком. След под блузкой, где бюстгальтер впивается ей в бок. Полоски тонального крема на висках, пыль, когда с них осыпается пудра. Комки туши на коротких ресницах, неподшитый подол юбки, которая то и дело забивается ей между коленок. Приблизиться – она становилась реальнее, обеспокоеннее взгляд, движение, которым она закусывала нижнюю губу, пряди, висевшие по обе стороны лица, и шелковая занавеска челки, которая колыхалась туда-сюда. - Ты слушай музыку, слушай! – посоветовал он снисходительно, когда завывания про то, что не повторяется, не повторяяяяется, не повторяется наконец замолкли. - А ну заткнись!