Интересно, что будет, если и в тексте попробовать отступить и приблизиться, подумал Пыжик, дочитав страницу номер один и переходя к странице номер два. Страницы было всего три, но часа на задание тоже три, поэтому он никуда не торопился. Отступить – создать достаточное расстояние между собой и тем, что там говорят. Но не так далеко, что перестать слышать. Приблизиться – засунуть свой нос герою за воротник, в угол его комнаты, на испачканный чернилами указательный палец, в отвратительный запах его сигарет. Пыжик почему-то представлял, как они дымятся чем-то вроде ядерного гриба, который поднимается к потолку его комнаты на месте катастрофы. Гриб клубился так густо, что закрывал почти все героево кресло. Герой постоянно что-то теряет, написал Пыжик. У героя постоянно где-то дыра. Дыра ли там, где автор не смог придумать, что сказать, или там, где ему, то есть автору, намеренно надо было увести внимание от собственных прохудившихся штанишек – непонятно.
Отступить – можно посмотреть сверху на дом, где живет герой, или, например, на то, как он бросает на стол сигарету. Дались ему эти сигареты, подумал Пыжик раздраженно – как будто они не специально провели десять лет, вдалбливая нам, как плохо курить, чтобы в каждой книжке потом смолить и черкать спичками. Или с этой, как ее. Махоркой. Значение слова «махорка» он знал приблизительно, и в его голове она была чем-то вроде кучки остывшей заварки на мокром чайничном дне. Как она выглядит на самом деле, Пыжик понятия не имел. Как порох, может быть. Приблизиться – если приблизиться, то надо, наверное, искать литературные средства, подумал Пыжик с тоской. Их искать как грибы ночью в лесу, пусть и с фонарем – вечно попадалось под руку что-то не то, лезли в кулак корни, метафоры пихались туда, куда он уже давно написал, что это метафора, и надо было выискивать что-нибудь еще. С героем пока что ничего не происходило, и это Пыжику не нравилось. Рассказ был неинтересный, по крайней мере первые две страницы, которые он успел прочитать, стараясь игнорировать, как ожесточенно бегает по бумаге ручка соседки слева. Как сильно она нажимает на стержень, как сжимает губы, как морщится и выдавливает из себя что-то, примерно как тюбик с зубной пастой – нажимаешь пальцами изо всей силы, а белый червяк все равно то появляется, то исчезает в узком горлышке. Пыжик посмотрел на пустую тетрадную страницу вопросительно. - Про что этот рассказ? – так говорила Зинаида, вытягиваясь макушкой к потолку класса, от чего ее пучок, и без того высокий, поднимался еще выше. – Все ответим на вопрос, про что этот рассказ! Пока что рассказ был про то, как герой сидит в комнате и ждет смерти. За три страницы не произошло ровным счетом ничего, и ожидание, в котором они с героем теперь вместе сидели, казалось Пыжику чем-то вроде ожидания школьного звонка. Еще пять минут. Еще три минуты. Можно оторвать ручку от листа. Еще одна минута – засунуть ее в пенал и застегнуть молнию, придвинуть портфель, сорваться с места…
- Чему можно научиться у текста? Это уже следующий вопрос. Она задавала его, стуча длинной указкой по зеленой доске, и выжидательно смотрела на класс – к счастью, в основном на тех, кто сидел на первых партах. Марышева отвечала, не удержавшись, очень тонким голоском, а Петра потом поправляла – примирительным тоном. Тон у нее почти всегда был примирительный. Ответы Марышевой Пыжик почти никогда не слушал – вот еще. Пыжик дочитал до конца. Посмотрел на часы - прошло двадцать минут. Думать выходило медленнее, чем читать. Герой то ли умер, то ли нет, было непонятно, как будто автор вертел-вертел правдой у него под носом, а потом увел, спрятал за спину, заставил угадывать, в правой или в левой, в Пыжик угадал неправильно, и теперь смотрел на пустую щепотку, где должен был быть ответ, а получился только щелчок пальцами. Почему они все время прячутся за словами, подумал он раздраженно. Как будто надо возвести целую стену слов между собой и читателем, чтобы они уж точно не поняли, остался герой там, в этом облаке дыма, или в этом облаке ничего и не было, ни его, ни его сигарет, ни смерти. «Герой размышляет о том, стоит ли ему жить», - написал Пыжик. – «И приходит к выводу, что». К какому выводу приходит герой, он уверен не был, и поэтому подпер подбородок колпачком ручки и снова перелистнул на первую страницу. Он попытался немного подумать о смерти. Это не дало особенных результатов – смерть для него была словом пустым, белым, проскакиваемым. Ее не произносили, не выговаривали, и так было даже удобнее – он давно договорился сам с собой, что люди не умирают. Они просто исчезают, растворяются, как спина в тумане – и их становится не видно. Но если их не видно, еще не означает, что их нет, верно? Вот бы автор лучше написал о том, кто точно был жив, а не о том, кто сидит в ожидании смерти, думал Пыжик, с независимым видом корябая дальше. Ему очень хотелось нарисовать на полях рожу, чтобы повеселить олимпиадную комиссию, но он удержался. Про тех, кто всегда с тобой, как -то сразу в голове появляется много интересного. Полноватые руки, взлетающие над доской для формовки в облаке пыли. Родинка на внутренней стороне плеча – такое белое, такое мягкое, и он любил хвататься за него, когда был маленьким, и слегка трясти, и виснуть на ней, гыгыкая. Он сидит, положив подбородок на стол, и смотрит, как упругой колбаской раскатывается тесто, как переливается в миске начинка, как искрят маленькие частички лука, которые она только что добавила – сверху, чтобы не смешались с фаршем. Скалка летает туда-сюда, то опасно приближаясь к его носу, и он чуть подается назад, то снова разравнивая тесто на другом берегу стола. Когда ее не стало, место не осталось пустым – каждый раз, когда заходил в малюсенькую кухню, он представлял это нежное облако муки, ее руки, вот те же самые руки, на которые он смотрел с не меньшим восхищением, чем смотрят в первый раз на радугу, или на масляные картины какого-нибудь итальянца, который писал их, будучи подвешенным в люльке к потолку. Каждый раз она была там, просто потому, что одного его воспоминания хватало для того, чтобы ее вернуть. Она исчезла куда-то, и пельмени теперь некому лепить – он почти забывал, что ее нет, и какой-то частью себя все равно думал, что она есть, не могла она пропасть просто так. Его не пустили на похороны. Потому что был слишком маленький. Это давно было. Он уж и не помнил, когда. А пельмени помнил.