Первое, что он заметил – она была куда больше обычного класса. То ли туда засунули больше парт, чем там должно было быть, то ли добавили лишние десять метров, но там сидело человек пятьдесят-шестьдесят. Большинство – девочки. Это все, что он успел заметить, прежде, чем наблюдающий выкрикнул его фамилию и указал на единственное свободное место. В третьем ряду сбоку. Пыжик пришел последним. Все остальные места уже были заняты. Белые листы уже лежали там – «мордой вниз»,, как это называл Андрюха. Вот бы я мог поменять, что там лежит, на что-нибудь поувлекательнее, подумал Пыжик. Они почти наверняка выбрали тягомотину. Специально так, чтобы все завязли в этом тексте намертво. Ну и, конечно, что-нибудь с моралью – если автор упускает возможность почитать нам мораль, то зачем такой текст и анализировать. Только время терять. Вот бы они выбрали что-нибудь про секс. Было бы забавно. Времени оглядеться по сторонам у него не было. - Номер пишем на тетради! У вас четыре часа! Еще раз – четыре! Часа! Хотите выйти в туалет – поднимите руку и держите, я замечу, я к вам подойду! Пойдете с сопровождающим! Все понятно! Пыжик закатил глаза. Еще и сопровождающий. А для верности нас еще окружили колючей проволокой. Только невооруженным глазом ее не видно. Вокруг него раздалось разворачивание бумажных вариантов – слева и справа листы переворачивали, тихонько ахали, сжимали зубы, поджимали губы, резким движением, сразу, открывали тетради. Большинство просто низко склоняли голову и начинали читать, прищурившись, сильно сосредоточившись, как будто голос со страницы должен был прошептать им что-то. Первой хорошей новостью было то, что рассказ был как на городе – короткий. Даже сжатый, сказал бы Пыжик. Написан он был добрым, спрессованным языком. Внутри не было никаких словесных завитушек, никаких излишеств, налепленных на голую поверхность. Автор не издевался и не забавлялся, не проходился перед Пыжиком на цыпочках, сверкая носками лакированных ботинок. Он просто рассказывал историю, как рассказывают соседу, или жене, придя с работы, да даже другу – просто рассказывал, и Пыжик был этому искренне рад. В центре истории был мужик и его диван – диван составлял ему пару, и представить их порознь у Пыжика никак не получалось. На диване, конечно, было зелено-лиловое покрывало, все вылинявшее от времени и от стирки – он живо представил это покрывало, хотя автор про него и словом не обмолвился. Дочитав рассказ, он слегка наклонил голову. Удивительно – тот редкий случай, когда у героя и проблем-то почти нет, кроме отсутствия коньяка зарубежного производства, который здорово скрасил бы ему жизнь. Про коньяк в тексте тоже ничего не было. Подумав, он начал писать. Этого автора он читал очень мало – он был из тех, что ютятся в самом конце учебника, из тех, на кого вечно не хватает времени, и Зинаида бросала «Прочитаете дома!». Но ему почти сразу же показалось, что у него все герои такие – обычные мужики. Ничего выдумывать не приходилось, и меньше всего надо было придумывать – надо было только успевать записывать, и заряжать, заряжать строчки тем, что было под рукой. Рассказ был о том, как очень простого мужика заразила непростая идея. Как он вдруг задался вопросом, на который у него никак не хватало возможностей ответить – но, при привычном мужицком упорстве-то, бросать вопрос было не вариант. Вопрос этот ввинтился в неподатливую мужицкую голову, как нож в картошку. Пыжик подумал об этой картошке, потому что часто вырезал оттуда черные пятнышки, и случайно вырезал все больше и больше внутренностей. Черное пятно все росло и росло внутри мужицкой головы, занимало все больше места, и чем сильнее мужик упирался, отказываясь этот свой вопрос бросить, тем сложнее ему становилось жить. В чем-то он сочувствовал мужику – сложно, наверное, от всех подряд пытаться получить ответ, и от всех же получать тычки в грудь. Не потому даже, что вопрос глупый, а потому, что, как оказалось, вообще всем – и мужиковой жене, которая у него, конечно, имелась, и сыну, и даже коту, который предусмотрительно спрятался за диваном, было искренне все равно. Было бы проще, если бы мужик вообще ничего такого не спрашивал. Пока Пыжик пытался в виде текста сообразить, что бы написать про эту мутную мужикову личность – мутную не в плане рода занятий, а в плане того, что в его башке крутились на редкость мутные мысли, которые никак не могли оформиться во что-нибудь конкретное. Он даже чуть не написал, что мужику сочувствует – потом остановился и оборвал свою сочувственную тираду на середине. Пока он писал, ему пришла странная мысль – мысль про то, что на самом деле этот рассказ не про мужика. Не про кислый, неприятный запах его кухни, не про покрывало, цветастое и вылинялое, на диване, не про сам диван, продавленный значительным мужиковым весом и засаленный его же пальцами. Этот рассказ, внезапно подумал Пыжик, про внезапный выход из образа. Причем даже не того, что задал ему автор – того, который мужик сам для себя решил, или за него решили. Его просто выбросило туда – одной случайной цитатой, чем-то, что вдруг попалось ему на глаза и никак не вписывалось туда, куда помещался и живот, и диван, и жена, и все остальное. Как именно люди создают себе жизнь внутри четко очерченных линий, подумал Пыжик. У всех, интересно, они есть, или нет? Почему тычок в непонятное оказывается так страшен – он написал это и подумал, что правда же. Это и есть страх. Странное впечатление от текста, написанного, в общем-то, вполне себе стандартным советским языком, бодрым и крепким, как радио по утрам, перекатывающим и напирающим на «р» - не радость и не бодрый барабанный ритм, а смутный страх, странная грусть, даже трагичность какая-то, которая с мужиком и его заскорузлым подбородком совершенно не вязалась. Даже тут, сидя за листом и переворачивая очередную тетрадную страницу, Пыжик чувствовал эту обреченность, неравность этой самой борьбы. Человек с тяжелыми кулаками с одной стороны, и неизвестное, огромное, темное пространство идеи – с другой. Если против системы, писал Пыжик, человек еще имеет какие-то силы, может стать там помехой, элементом, который портит весь механизм, то против идеи человек мало что может. Против нее бессмысленно выходить с кулаками, смешно даже – она все равно заполнит тебя полностью. Мужик уже за десять минут с ней намучился, а странички через две так и вообще совершенно потерял покой. Задним умом он подумал, а что именно они от нас хотели, когда дали такой рассказ. Бегло вспомнилась Зинаида. Надо, наверное, добавить пару деталей про исторический период, виски в ваннах, широкие проспекты, такие широкие, что никакая толпа не могла запрудить их с одного края до другого. Небо над такими проспектами тоже казалось невозможно широким – по крайней мере, в фильмах. Наверное, мне надо было сказать, что это время его сделало таким, подумал Пыжик. Но я так не думаю – я думаю, что некоторые люди так и рождаются с картофельными головами, а общество потом эту голову только обкатывает и обкатывает, но не вкладывает в нее ничего другого. Я думаю, что им повезло больше, чем тем, у кого голова не картофельная – они слишком выделялись, а вот как раз такие, с глазками, чувствовали себя отлично. Ему просто не повезло, что идея задела его так сильно. Вцепилась и уже того. С концами. Что же хотел сказать автор, думал Пыжик, что же, что же хотел сказать автор. Чем дольше он писал, тем больше ему становилось на это все равно. Это был как бы выстрел в воздух – догадка, не более того. Что-то ему подсказывало, что автор и сам был таким вот мужиком, внешне по крайней мере, и шел кратчайшим авторски