кие – обычные мужики. Ничего выдумывать не приходилось, и меньше всего надо было придумывать – надо было только успевать записывать, и заряжать, заряжать строчки тем, что было под рукой. Рассказ был о том, как очень простого мужика заразила непростая идея. Как он вдруг задался вопросом, на который у него никак не хватало возможностей ответить – но, при привычном мужицком упорстве-то, бросать вопрос было не вариант. Вопрос этот ввинтился в неподатливую мужицкую голову, как нож в картошку. Пыжик подумал об этой картошке, потому что часто вырезал оттуда черные пятнышки, и случайно вырезал все больше и больше внутренностей. Черное пятно все росло и росло внутри мужицкой головы, занимало все больше места, и чем сильнее мужик упирался, отказываясь этот свой вопрос бросить, тем сложнее ему становилось жить. В чем-то он сочувствовал мужику – сложно, наверное, от всех подряд пытаться получить ответ, и от всех же получать тычки в грудь. Не потому даже, что вопрос глупый, а потому, что, как оказалось, вообще всем – и мужиковой жене, которая у него, конечно, имелась, и сыну, и даже коту, который предусмотрительно спрятался за диваном, было искренне все равно. Было бы проще, если бы мужик вообще ничего такого не спрашивал. Пока Пыжик пытался в виде текста сообразить, что бы написать про эту мутную мужикову личность – мутную не в плане рода занятий, а в плане того, что в его башке крутились на редкость мутные мысли, которые никак не могли оформиться во что-нибудь конкретное. Он даже чуть не написал, что мужику сочувствует – потом остановился и оборвал свою сочувственную тираду на середине. Пока он писал, ему пришла странная мысль – мысль про то, что на самом деле этот рассказ не про мужика. Не про кислый, неприятный запах его кухни, не про покрывало, цветастое и вылинялое, на диване, не про сам диван, продавленный значительным мужиковым весом и засаленный его же пальцами. Этот рассказ, внезапно подумал Пыжик, про внезапный выход из образа. Причем даже не того, что задал ему автор – того, который мужик сам для себя решил, или за него решили. Его просто выбросило туда – одной случайной цитатой, чем-то, что вдруг попалось ему на глаза и никак не вписывалось туда, куда помещался и живот, и диван, и жена, и все остальное. Как именно люди создают себе жизнь внутри четко очерченных линий, подумал Пыжик. У всех, интересно, они есть, или нет? Почему тычок в непонятное оказывается так страшен – он написал это и подумал, что правда же. Это и есть страх. Странное впечатление от текста, написанного, в общем-то, вполне себе стандартным советским языком, бодрым и крепким, как радио по утрам, перекатывающим и напирающим на «р» - не радость и не бодрый барабанный ритм, а смутный страх, странная грусть, даже трагичность какая-то, которая с мужиком и его заскорузлым подбородком совершенно не вязалась. Даже тут, сидя за листом и переворачивая очередную тетрадную страницу, Пыжик чувствовал эту обреченность, неравность этой самой борьбы. Человек с тяжелыми кулаками с одной стороны, и неизвестное, огромное, темное пространство идеи – с другой. Если против системы, писал Пыжик, человек еще имеет какие-то силы, может стать там помехой, элементом, который портит весь механизм, то против идеи человек мало что может. Против нее бессмысленно выходить с кулаками, смешно даже – она все равно заполнит тебя полностью. Мужик уже за десять минут с ней намучился, а странички через две так и вообще совершенно потерял покой. Задним умом он подумал, а что именно они от нас хотели, когда дали такой рассказ. Бегло вспомнилась Зинаида. Надо, наверное, добавить пару деталей про исторический период, виски в ваннах, широкие проспекты, такие широкие, что никакая толпа не могла запрудить их с одного края до другого. Небо над такими проспектами тоже казалось невозможно широким – по крайней мере, в фильмах. Наверное, мне надо было сказать, что это время его сделало таким, подумал Пыжик. Но я так не думаю – я думаю, что некоторые люди так и рождаются с картофельными головами, а общество потом эту голову только обкатывает и обкатывает, но не вкладывает в нее ничего другого. Я думаю, что им повезло больше, чем тем, у кого голова не картофельная – они слишком выделялись, а вот как раз такие, с глазками, чувствовали себя отлично. Ему просто не повезло, что идея задела его так сильно. Вцепилась и уже того. С концами. Что же хотел сказать автор, думал Пыжик, что же, что же хотел сказать автор. Чем дольше он писал, тем больше ему становилось на это все равно. Это был как бы выстрел в воздух – догадка, не более того. Что-то ему подсказывало, что автор и сам был таким вот мужиком, внешне по крайней мере, и шел кратчайшим авторским путем, подбирая героя поближе к себе. Простые люди, как говорили им на литературе, а иногда и на истории. Кто бы сказал, что это означало. И в какой момент, интересно, подумал Пыжик, простые люди превращаются в сложных, а нормальные – в ненормальных. И что именно толкает их туда. Вот это, на самом деле, хотелось бы узнать. Вполне может быть, думал Пыжик, что это хотелось узнать и автору тоже, поэтому он и решил проделать свой маленький эксперимент. А может быть, сценки, которыми он обставил то ,что описывал, на самом деле случились. Мозг у Пыжика работал странным образом – он дорисовывал предложенную автором картинку. Даже если автор предлагал совсем немного – полосатый диван, например, или облезлого кота, который ходит по подоконнику – Пыжиково воображение было способно достроить что угодно. Правильно оно достраивало или неправильно – это был другой вопрос. В конце концов, никто не предъявит ему, Пыжику, и комиссии созданную автором комнату. Или слезу на щеке главной героини, чтобы все рассмотрели, прозрачная она или скорее, как сама героиня, молочного оттенка. Часто авторы недорисовывали, не дописывали части, которыми Пыжик интересовался больше всего. Ему было интересно, например, починили ли они машину, на которой в главе номер восемь герой въехал в дерево – но автор забывал про машину, и Пыжику приходилось самому дорисовывать, что с ней стало. Или какая все-таки была обстановка в комнате, которая постоянно выставлялась в сумерках, так, что разглядеть ничего было нельзя. Или где героиня ела вчера вечером – она пропустила ужин, а микроволновки или даже плиты у нее явно не было, и Пыжиково воображение, не стесняясь, дорисовывало кастрюльку с гуляшом, покрытую сверху промасленной газетой. Рожки, которыми освещались холлы гостиниц, грязные перчатки на мостовой, хриплые окрики бомжей вслед каретам и экипажам – все эти детали, отшвырнутые автором в сторону, Пыжик запоминал и подбирал, и старался представить, и его даже раздражало иногда, что он представил это не так, как представил автор. Иногда авторы, наоборот, хотели рассказать ему слишком много, как добрая половина их учителей – ему столько и не надо было, сколько они пытались впихнуть. Но приходилось пролистывать, просмотривать, где там летает их мысль, сколько слов они успевают навалить на нее, прежде, чем вернутся к тому, что стоит читать дальше.