Довольно скоро Пыжику это все надоело. Он писал уже часа два. Подняв голову, он увидел, что народ постепенно просачивается на выход из аудитории. Одна за другой свитера, кофты, толстые косы, юбки, смявшиеся от долгого сидения, поднимались, шумно отодвигая стул, и шли в передний край аудитории. Там они, обменявшись с наблюдательницей парой слов, плюхали тетради в одну стопку, задания – в другую, и как могли быстро исчезали за дверью. Вид у них был понурый, заметил Пыжик. Видимо, выжать из трех страничек советского радио нужное количество художественных средств у них не получилось. Квоту, так сказать. Любви там не было, тоски и подавно – во всяком случае, питательной, художественной тоски. Снова опустив глаза в свою работу, он попытался перечитать, что получилось. Вначале он еще старался в смысле почерка, к концу, конечно,примерно в тот момент, когда он принялся за советскую действительность, все съехало совсем. В школе ему никогда не хватало времени на перечитывание своих сочинений, да и в голову не приходило там что-нибудь править. Тут, наверное, править надо было, но Пыжику было неохота. Он подумал-подумал, потом одним движением, рывком, встал с места. Стул загрохотал, и наблюдательница подняла голову. - Потише! Он закрыл тетрадь, вложил ручку себе в карман, и, сильно выпрямившись, направился к выходу из аудитории, по пути аккуратно положив тетрадь на учительский стол. Дородная женщина попыталась было сказать что-то, заклокотала, но Пыжик ее проигнорировал. Если хочет, чтобы я показал ей свой паспорт или поплевал через правое плечо, раньше надо было думать. Он вышел и захлопнул за собой дверь.
Часть 1. Глава 12
Танцы Пыжик все равно ненавидел. Все это упражнение, думал он, донельзя идиотское. В этом году его позвали тоже. Он танцевал теперь лучше, чем в прошлом, но все равно очень средне. Тыльной стороной ладони он вытер со лба пот, огляделся вокруг, и только тут увидел Еву, стоящую на несколько метров позади него. - О, привет! - Мы виделись сорок минут назад, – она посмотрела на него снисходительно. – На алгебре. Но привет. Помолчала и добавила: - Не знала, что ты танцуешь. - Я и не танцую. – сказал Пыжик сердито. – Ты же видела. Меня заставляют. - Бедный ты, - Ева усмехнулась и аккуратно одернула край юбки. Она редко носила юбки, граздо чаще - джинсы, но юбка, надетая, очевидно, специально для танцев, делала ее странно другой - не угловатой, в хрупкой, похожей на фарфоровую фигурку на серванте. - Ева, отлично! – голос учительницы раздался из-за Пыжиковой спины. Он крутанулся на месте и увидел учительницу – она спешила к ним с другого конца зала. – А где Вася? Ева возвела глаза к потолку. Ей, очевидно, было от души все равно, где Вася, что с ним случилось и существует ли он вообще. - Я сегодня его не видела, - сказала она вежливо. - Но без партнера… без партнера… - учительница беспокойно обвела глазами зал. Потом ее взгляд вернулся к Пыжику и остановился на нем. - Я, эм, уже ухожу, - сказал он и сделал шаг в сторону. - Я и без партнера справлюсь, - Ева вздернула подбородок повыше. - Ну нет! Давайте, становитесь, и сейчас же начинайте! Музыка! А когда он было попытался что-то сказать: - Да, да, я знаю, Леша, знаю, без возражений! - и, поддержав его за локоть, подтолкнула его к Еве, и буквально силой вложила ее руку в его. Музыка началась, и они поскользили вперед. Евина рука была теплой. Непонятно почему, но он был уверен, что кожа у нее на ощупь холодная, почти такая же холодная, как толстые листья алоэ у него на подоконнике, прислонившиеся к стеклу зимним утром. Что под кожей у нее, конечно, течет кровь, но и она не утепляет ее – она остается холодной, как ее взгляд, как ее бледные щеки, как все ощущение от нее – холода. Но от нее шло тепло. Волны тепла. Вблизи исчезла ее хрупкость – ни рука, ни локоть, ни позвонки спины на ощупь вовсе не напоминали хрупкие косточки птицы. Наоборот, под кожей у нее были мышцы, тугие и тоже чуть теплые, они оказались вполне крепкими, и она двигалась плавно, уверенно и спокойно, совсем не так, как его предыдущая партнерша, что подпрыгивала на месте, отдавливая ему ноги. Ева танцевала с легкостью, не потому даже, что знала, как танцевать, а потому, как Пыжик с изумлением понял, что она подстраивается под него – не стараясь, а так просто получается. Он и сам не особенно понимал, почему так, но постепенно перестал запутываться в ногах и начал скользить, вращаться, как, оказалось, всегда надо было вращаться, перехватив покрепче ее руку. Глаза у нее были темно зеленые, с черными прожилками внутри, и, танцуя, она не краснела – только дыхание вырывалось из приоткрытых губ. Смотреть ей в глаза так близко было странно, но больше смотреть было некуда, и Пыжик смотрел – выражение холодной насмешливости куда-то делось, и вместо него там было что-то, чего он не мог до конца распознать. Вначале он решил, что это отвращение к его потным ладоням и манере покачиваться из стороны в сторону, когда по музыке этого совершенно не надо было. Черные прожилки сокращались и расширялись, и зеленый цвет становился все менее золотистым и более озерным, сумеречным. Черная вода. Музыка продолжалась и продолжалась, учительница покрикивала что-то позади них, но Пыжик ее не слышал. Ева была очень близко к нему, и он чувствовал это присутствие ее на своей орбите. Она к нему не прижималась, не делала никаких попыток сократить расстояние – но ее запаха, ее маленькой ладони, вложенной в его, ее ног, аккуратно перебирающих по паркету, запаха ее волос было достаточно. В конце концов все исчезло – оставалась только она. Он тоже куда-то исчез – вернее, он все еще был, но только тот, что танцевал теперь рядом с ней. Все остальные Пыжики – торопящиеся, рассеянные, вредные по пустякам, склонившиеся над текстом, те, что сидя на ковре, за окном наблюдали закат - исчезли. Те, что держались за бабушкину руку, и те, что привалились к окну автобуса. Остался только он, и ему не было неловко, и странно тоже не было – танцевать с ней стало чем-то естественным, единственным, что вообще стоило делать. Танцевать и смотреть ей в глаза – не заглядывать, не ловить их выражение, а именно смотреть, и Пыжик знал, не зная откуда, но почему-то знал, что она тоже не думает сейчас ни о чем особенно, кроме как об этом. Они расцепились. Ева выпустила его руку, и сняла вторую с его плеча, и некоторое время они стояли очень близко напротив друг друга, тяжело дыша. - Отлично! Отлично! Леша, Ева… Леша! Вот… вы молодцы! – где-то рядом скандировала учительница, но Пыжик с трудом разбирал, что она говорит. - Лучше, чем я думала, - сказала Ева. К ней вернулось ее невозмутимое выражение, но, когда она привычным движением огладила юбку, Пыжик заметил, что рука у нее дрожит. Он понятия не имел, что сказать. - Ээ. – Он нарочно кашлянул, чтобы выиграть время, и оглянулся по сторонам. Ева подняла брови. - Хорош стоять навытяжку, иди уже. - Куда? – Пыжик воззрился на нее с недоумением. - Домой, куда. Ты же вроде хотел уйти? - А. – Пыжик покивал. Он и правда хотел идти. – Ну да. П