Не успел он закончить чистить зубы, как в дверь робко постучались. Пыжик открыл. В утреннем свете Вовочка был не просто бледный, как вчера, а прямо-таки прозрачно-синий. - Холодно. – сказал он тихо, и сделал попытку протиснуться в ванную мимо Пыжикова плеча. Он дрожал, и с трудом сдерживал дрожь – плечи ходили ходуном, колени подрагивали, а в глаза Пыжику он старался не смотреть. Тот подумал было поддержать его за плечо, но тот выглядел так, как будто отшатнется и опрокинется прямо в ванну – поэтому Пыжик вытер руки грубым полотенцем, бросил: - Горячая справа. Шагнул из ванной и прикрыл за собой дверь.
Только выйдя в коридор, Пыжик понял, сколько же сюда, должно быть, приехало людей. Коридор и лестницы кишели людьми, до такой степени, что это напоминало день пожарной тревоги у них в школе, когда за положенные десять минут, толкаясь локтями, надо было спуститься во двор и долго стоять там, дрожа, пока директриса их «пересчитывала». Клоуна он умудрился почти сразу же потерять, Вовочка вообще пискнул и куда-то исчез. Пыжик продвигался, зажав свой пакет с вещами в руке, маневрировал, говорил «Извините!», потом еще громче «Извините!!» и пропихивался между плеч, рук, спин, которые, конечно, останавливались как раз в тот момент, когда он готов был носом врезаться в них сзади. Он понятия не имел, куда идет, но предполагал, что чем быстрее он залезет в автобус, тем лучше. На крыльце было еще больше народу, чем внутри – лед никто и не думал хотя бы посыпать песком, или, может, предыдущие страждущие все унесли на своих подошвах. Размахивая руками, Пыжик поскользил к ближайшему автобусу. - Мест нет! Чертыхаясь, он поскользил к следующему. В автобусе, что удивительно, не оказалось ни одного знакомого лица – Пыжик быстро огляделся и не заметил никого. Свободных мест было немного, и вслед за ним влезли еще человека три. Клоуна он в толпе потерял, и его макушки через запотевшее стекло тоже видно не было. Толпа продолжала змеиться вокруг автобусов, и сверху ему были видны головы в капюшонах , шапки, черные и серые, и изредка – непокрытые волосы и лица, которые через автобусное стекло казались странно сплющенными.
В автобусе было очень тихо. За его спиной о чем-то шептались две девочки, но он не хотел разбирать, о чем они говорят. Впервые с начала всего этого путешествия он остался один.
Пыжик сидел и ждал. Из полуоткрытого окна у водительского места – самого водителя не было – тянуло холодом, и ни шарф, ни пуховик снять было невозможно. Стекло было мутное, а теперь еще и запотело от его дыхания, и то, как редеет толпа, стало не видно. Чем дольше Пыжик сидел, тем меньше ему все это нравилось. Как назло, он оставил в комнате и свой плеер, и книжки, поэтому приходилось просто сидеть и ждать. Вот бы я смог заснуть, подумал Пыжик. Отключиться, хотя бы ненадолго, от всего этого. Внутри у него нарастало и нарастало напряжение, и хуже всего было то, что он ничего не мог с этим сделать. Оно вибрировало и затекало во все части его тела, отдавало в ногах, в плечах, в загривке, в спине, в груди – больше всего в груди, и он автоматически, в попытке немного ее освободить, отводил плечи назад. Почему я должен быть на арене, подумал он зло. Почему так вечно получается, что другие аплодируют, стоя по краям, а бороться должен я, пока они шагнут назад и будут смотреть, как я глотаю пыль. Почему на арене не могут быть они, а я бы отсиделся, я вздохнул с облегчением, что мне ничего – ну совсем ничего – не надо делать? Почему я не могу быть болельщиком? Почему бы хоть один раз не остаться в стороне – черт возьми, я ни черта не знаю еще, а они прожили гораздо больше меня, но оно все выкрутилось так, что внутри барьера все равно только мне есть место? Каким образом, блин, это справедливо? Дрожь шла у него изнутри, и трясла его – к счастью, не так, чтобы другим это было заметно. Просто внутри у него что-то мелко-мелко билось, не сердце, а что-то еще, и это что-то никак не удавалось унять. Один шанс, пронеслось у него в голове. Правда что ли, что есть только один шанс? Он шумно выдохнул – ртом. Потом еще, и еще раз. Дрожь не унималась. Пыжик уперся обеими руками в колени.
- Ты что делаешь! Мы тебя обыскались! Что я тебе говорила, никуда далеко не уходи от группы! - накинулась на него Мария Васильевна, отловив его на выходе из автобуса. Не дожидаясь ответа, он крепко схватила его за плечо и куда-то потащила. Пыжику показалось, что она тоже прилично так дрожит – во всяком случае, она вцепилась в него куда крепче, чем следовало. - Федя пришел и говорит, не знаю, где он! Я и так перенервничала, а еще тут…. Очень быстро он их увидел. Все были тут, с видом гораздо более скорбным, чем предыдущим вечером, видом. Надины губы посинели и были крепко сжаты, а Филипповы, наоборот, беззвучно шевелились, и он что-то бормотал, как будто повторял речь или заранее заученные стихи. Дима вращал в пальцах карандаш – сначала в одну сторону, а потом в другую. Девицы жалобно жались друг к другу, а одну из них Константиныч даже придерживал за плечо – наверняка она тоже, подумал Пыжик, нетвердо держится на ногах. - Ну у тебя и физиономия, – заметил Клоун, появляясь со стороны гардероба. Он один из всей группы выглядел невозмутимым. - Заткнись, а! – шикнула на него надя. Немного, впрочем, порозовев. - Вы помните, что я вам сказала? – спросила сразу у всех Мария Васильевна. – Пишите, анализируйте, творите! Думайте над тем, что вы читали, как много вы готовились, сколько всего вы сюда привезли. Это первый тур, впереди у вас еще два, и вам надо сохранить силы. Дайте себе время, ладно? Если не знаете или забыли, двигайтесь дальше. Просто двигайтесь дальше! Потом к этому вернетесь. Пыжик поднял на нее глаза и заметил, что один глаз у нее накрашен криво – жирная линия на верхнем веке поехала, а тушь осыпалась в складку. Клоун чуть наклонился к нему. - Не ссы, - сказал он тихо. Пыжик мотнул головой.