Часть 2. Глава 7
Пыжику было холодно. Дрожь все еще продолжала его бить, но, к счастью, снаружи никому это не было заметно. Пока их рассаживали – по одному человеку на парту, смотреть назад запрещается, головой по сторонам не вертеть. «Наблюдателей», больше похожих на охранников, было по паре на аудиторию, и они преимущественно торчали позади, но иногда нагло, как голуби, прогуливались между рядами. На партах уже лежали тетради, но белых листов с вариантами, перевернутых чистой стороной вверх, еще не было – видимо, решили не раздавать, пока не пойдет таймер. Тетка в желтом бадлоне, делающем ее похожей на горку лапши, сверяла, шевеля губами, фамилии и парты. Пыжик смотрел в окно слева от себя. В голову ему почему-то пришла витрина школьного буфета – железный противень за стеклом, на котором выложены в ряд комковатые булки с изюмом, кольца с орехами, орешек с клейкой сгущенкой внутри, которая немного подтекала за край. Он старался во всех деталях вспомнить, как промасленные булочки оборачивают в салфетки, и на них тут же проступают пятна, а потом, перегнувшись через прилавок, придвигают поближе к следующему в очереди. Пальцами сгребают с блюдечка мелочь. И все начинается сначала. Если представить процесс в деталях, от одного действия до другого, то проступали все новые и новые детали. Это как пытаться вспомнить прочитанную страницу по памяти – они с Андрюхой как-то раз соревновались, кто больше запомнит. Вначале, когда пытаешься вызвать страницу в памяти, ничего не всплывает, только контуры и буквы. Потом, если держать там, в воображении, один желтоватый лист, зависший в воздухе, начинают проступать буквы. Значки диалогов. Слова. И ты видишь лист как картину, как композицию букв и знаков, которую можно расшифровать и разгадать. Бывают красивые страницы, ритмичные и ровно наполненные словами, бывают те, где все слова собрались только с одной стороны. Бывают испещренные фамилиями, и то, где стоит на странице каждая фамилия, страшно важно. А бывают – большая часть – просто блок, монолит текста, и ничего конкретного, даже если долго всматриваться, там разглядеть нельзя. Тетка в желтом бадлоне оторвала его от размышлений. - Тетради у вас есть, - она глядела всех поверх голов. – Через пять минут мы раздадим задания. Если у вас есть вопрос по заданию, то вы поднимаете руку и я к вам подхожу! Никак иначе! Поднимаете руку! Вам понятно? Все молча смотрели на нее. - На доске я напишу время. Каждый час я буду писать, сколько осталось. Если вам надо выйти… - она сделала многозначительную паузу. – Вы поднимаете руку! Другая учителка, похудее и помоложе на вид, с узким уставшим лицом и пятнами румян на щеках, которые придавали ей странно трагическое выражение, шла вдоль рядов. Ему на парту опустилась стопка белых листов. Рубашкой вверх, конечно. Довольно толстая, как показалось Пыжику. Блин. Может быть, все-таки стоило взять вторую ручку?
Пыжик подтянул тетрадь поближе к себе. Писать в тетрадках Пыжик не любил – они либо заканчивались слишком быстро, и его каракули залезали на обложку, а потом и обложки не хватало, и корябать приходилось прямо по таблице умножения. Либо пустые страницы все текли, текли у него перед глазами, пока от клеточек не становилось тошно и не хотелось уткнуться в них носом, измазав его чернилами. Его сочинения в школе занимали страницы три, не больше – последний абзац он всегда вымучивал с трудом, пытаясь придумать, что бы еще такого сказать о людях, которые никогда и не жили и ничего интересного, по его мнению, не сделали. Высказывать свое мнение о героях казалось ему жуткой глупостью – откуда ведь знать, почему автор погнал их по этому пути, а не по другому. Иногда в конце сочинения – почему-то всегда в конце, никогда не вначале – у него щипало в носу, и он кривился, морща нос и косясь в школьный двор, стараясь, чтобы Зинаида не заметила. - У каждого есть мнение, Пыжик, - говорила она резко. – Свое оставь при себе. Если я свое оставлю при себе, то тогда чье же мнение мне в сочинение всунуть, думал он, корябая «Разворачивающийся конфликт определяется…» и все больше раздражаясь. Автор и так всунул свое везде, где мог, и в эту щель уже не пролезешь.