Растянуть сочинение на всю тетрадку, от обложки до обложки, казалось Пыжику ужасной тратой бумаги. Вместо сочинения можно было бы сделать кораблик, например, или шапку. Или выдрать лист, чтобы нарисовать на нем что-нибудь – он так часто делал, а потом сминал бумажку и прицеливался ей в мусорное ведро в углу класса, в добрых пяти метрах от него. И даже иногда попадал. В голове строить было намного увлекательнее, чем на листе, и он иногда прямо на уроке воображал, что могло бы случиться с этими персонажами еще, не будь они стиснуты в скупые авторские сорок квадратных метров. Они могли бы, например, плыть на корабле, или ставить в поле палатку, и у них тогда бы не было времени ругаться о том, кто кому отдал сердце и в какой момент. Могли бы жарить на костре сосиски, или ехать в поезде, вытянувшись на верхней полке и свесив в проход одну ногу. Могли бы махать лопатой в поисках сокровищ, или лететь в разные стороны друг от друга в двух таблетках – частях космического корабля. Такие книги он любил читать – где непонятно, что скрыто за занавеской. Где занавеска есть.
Он снова посмотрел на свою фамилию и цифру на обложке. Справа и слева от него никто не рисковал переворачивать страницы – пока учительница в светло-желтой водолазке, которая делала ее со спины похожей на ком лапши, слипшейся на выходе из скороварки, не закончила выводить на доске огромные цифры «один» и «пять». - Пятнадцать, - сказала она, поворачиваясь и поправляя на переносице роговые очки. Палец у нее был белый от мела. – Вы должны закончить работу в пятнадцать ноль ноль. Все поняли? - Приступайте! Сзади и спереди от него зашуршали страницы. Соседка справа - девушка с грязными волосами, падающими на лоб, и в толстом голубиного цвета свитере – рванула первую страницу так, что он подумал, что она с корнем вырвет скрепку, которой прикреплены друг к другу листы. Подперев висок рукой – он всегда так делал, когда ему хотелось лечь на стол грудью, но опускаться слишком низко над партой было нельзя – Пыжик отвернул первую страницу, двумя пальцами откинул ее и принялся читать. Между делом он заметил автора. Имя не внушало ему особого оптимизма.
Часть 2. Глава 8
Пыжик заставил себя сосредоточиться на тексте. Если приглядеться, то можно было разрубить текст на три части– автор сам их разрубил, и видно было отметинки на туше. Первая была тем, что на уроках литературы, как смутно помнил Пыжик, называлась 92 экспозиционной. Вообще все, о чем в рассказе рассказывалось, было темным– строение между избой и домом, где главный герой все это время находился, было темным, улица, куда он высунул голову под струи дождя, тоже была темной, и ночь до рассвета была темной. Все было темным, и на свет герою, насколько мог судить Пыжик, выйти так и не удалось. Что это означает?
Вторая часть была про то, как герой решается подкатить, как называл это Андрюха, к какой-то бабе, которая живет через стенку от него. Иначе, чем какой-то бабой, ее назвать было нельзя, потому что имя у нее было такое же, как обычно бывает у героинь классической литературы– что-то типа Настасьи Павловны, противное, кокошничье, спотыкающееся имя, от которого за квартал так и несло индюшатиной. Зачем они все давали своим героиням такие беспомощные имена, а потом и поведение под стать, как будто не проще было сразу отрубить курице голову топором?
Подкатить к бабе было совершенно необходимо, потому что сама ночь героя к этому подталкивала- Пыжик не понял, что было в этой ночи особенного, кроме падения капель с крыши, под которые с таким же успехом можно было лечь спать. Также было непонятно, почему героя влечет к бабе в таком опасном пределе доступности, да к тому же еще и занятой. Вместо этого он вполне мог бы выйти наружу и провести ночь более интересным образом. Пыжик бы, например, на его месте пошел по узорчатым сборным мостам, по набережной реки, посмотрел бы снизу на волны, что блестят в темноте. И точно бы не думал о каких-то бабах.