Но рассказ катился так, как катился– и к бабе герой все-таки пошел, как будто автор специально потянул его туда за воротник. Очевидно, это должно было означать, что герой не может сопротивляться своей порочной тяге, и теперь и он, и герой, должны были с нетерпением ждать, откажет ему баба или нет. Пыжик перевернул страницу. А. Все разворачивалось чуть интереснее, чем он думал баба оказалась не в меру игривой, и даже притворилась, что понятия не имеет, кто посреди ночи стучит к ней в дверь. Хотя как можно не знать, что делают твои соседи, подумал Пыжик. Н дословно знал разговоры своей соседки сверху, хотя предпочел бы не. Иона наверняка слышала Андрюхин хохот и его собственное громыханье, потому что Пыжик имел привычку все ронять– или себе на ногу, или на пол. Видимо, вся интрига и должна была заключаться в том, что она помучает героя, и Пыжика заодно, еще две страницы, после чего благополучно сдастся. Иправда, герой в буквальном смысле припал к двери в этом своем страстном порыве, и не отрывался от нее, прямо как в поцелуе, несмотря на то, что та была закрыта.
Ручка была гелевая и почти заканчивалась– он слегка постучал ей по парте, и наблюдающая спереди, та самая, похожая на ком лапши, нахмурилась в его сторону. Интересно, дадут мне новую ручку или нет, подумал Пыжик. 93 Часы протикали один и один, а кисть уже устала так, что Пыжику хотелось выбросить ручку за борт парты и не вспоминать о ней больше никогда. Он отыскал все возможные параллели, которые герой вообще мог иметь, и был недалек от того, чтобы приплести в свое творение соседку снизу, которая любила выйти на балкон с телефоном. Он часто слушал ее разговоры, сидя за уроками в своей комнате.- Ты и представить себе не можешь!- он, морщась, давил на пластмассовую пряжку, которая тут же отскакивала под напором лезущих оттуда учебников, и, зажав двумя пальцами край рюкзака, вытягивал оттуда нужный.– Что этот,- Пыжик вытаскивал тетрадку и хлопал ей на стол,- натворил на этот раз! Вот говорят, нет у них мозгов, так правду ж говорят! Где у того мозги! Какие там мозги, ну… Жизнь– это ни дать ни взять выслушивание проблем, думал Пыжик сердито. Мужа ее он пару раз видел. Они иногда встречались на лестнице, и даже на Пыжиков взгляд тот годился мало на что. Но главное, что теперь она сочно страдает, кроша окурки об стенку цветочного горшка и всхлипывая, но поминутно озираясь через плечо, чтобы проверить, не пришел ли тот уже с работы. Если подумать, то большинство известных Пыжику литературных героинь тоже шли этим путем– как будто где-то была табличка «максимальные страдания» и они, приложив ладонь ко лбу, сначала долго пялились на нее, а потом уверенно поворачивали в указанном направлении. Выбирать тех, кто тебе не подходит, кто начнет со временем раздражать, для чьих ушей ты скоро станешь просто белым шумом– так делала каждая вторая, если не каждая первая героиня. В крайнем случае автор выбирал за нее, и тоже не давал им счастья это еще зачем? А соседку с ее облезлым маникюром, которым она сжимала телефонную трубку так, как будто сейчас ее должно было снести в лучшую жизнь и трубка была единственным оплотом, он включать не стал. Нашел цитату получше, которую так и втиснул как «тенденцию этого периода в искусстве».
В рассказе была и третья часть– хотя он и так, по мнению Пыжика, уже растекся и занял куда больше места, чем надо было. Третья часть была про мщение. Пыжик про себя так ее и назвал, когда дошел до точки- мстительная часть. В ней появлялась другая баба, которая всю ночь шагала через город и искала, где герой живет– и в самый неподходящий момент таки отыскала. Непонятно, кто из двух баб был пышнее, но Пыжик представил, как вторая в конце концов нажала грудью на дверь, и та заскрипела под ее натиском, а главный герой, который уже, очевидно, успел соединиться с бабой номер один, так и замер в компрометирующей позе. Автор про это написать не потрудился, но во всем рассказе это было самое веселое. Приди она на полчаса позже, рассказа бы не было, подумал Пыжик. Только унылые свокупления под скатом крыши.
Закончилось все рассветом. Герой потерял свое достоинство окнчательно, потому что баба номер два, похоже, уже была от него беременна, и, пересекши весь город, очевидно, ждала какой-нибудь компенсации. Протяжные рыдания, которые автор тоже решил опустить, тем не менее раздавались в Пыжиковых ушах. Он представлял, как алеет небо, как наступает новый день, как кому-то, наверное, надо утопиться в реке– и вовсе не 94 потому, что они сами хотят утопиться в реке, а потому, что автору надо. Мужик всего лишь не устоял перед соблазном, всего лишь оказался один против ночи, один внутри ночи, и ночь оказалась слишком огромной, слишком пустой для него одного. Поставив себя на его место, Пыжик ощущал примерно это– не страсть, а грусть. Забавно, подумал он, дописывая это, как одни чувства заменяются другими. Что-то происходит, и ты, вроде бы, должен чувствовать одно, тогда как за первым, изначальным чувством идет другое. За гневом разочарование, за удивлением тоска, за радостью скука. По всему получалось, что надо доверять этому второму чувству, тому, которое спрятан за спиной первого. Но сцена в итоге получилась все равно неприятная– баба номер два рыдала, баба номер один мерзко хихикала, а герою автор не вложил ни одной умной мысли о том, как бы спасти свое положение.