Пыжикова парта качалась. В этот раз их зачем-то посадили в совершенно другой класс, и он сидел гораздо ближе к доске – на второй парте, непривычно близко. Пыжик в жизни не сидел на вторых партах, только если с Андрюхой их уж очень хотели рассадить. Парта качалась взад-вперед, и Пыжику приходилось ее придерживать ногой, как педаль у рояля.
Он перевернул страницу. Перед ним были два стихотворения – одно поменьше, всего на четыре четверостишия, а второе побольше. Чем больше Пыжик писал разных олимпиад, соревнований и этапов, тем больше ему становилось знакомо это чувство – чувство скорого проигрыша. Это было типа карточной игры - еще еще до того, как начинал писать задание, он чувствовал, каковы его шансы. Черт их подери. Они подсунули – не только ему, а всем остальным участникам – свинью. Чисто чтобы посмотреть, как они ее разрежут. И он уже видел ее сытый, блестящий бок, и знал, что весь второй тур ему придется бегать за ней, хрюкающей весело и убегающей в другую сторону. Со стихотворениями этими было “все не так”, как выразился бы Андрюха. Во-первых, оба они были классических поэтов, давно и прочно вдавленных школьной программой в их собственные ниши. Во-вторых, сами стихотворения были… ни о чем. В отличие от текста первого тура, их можно было пробежать глазами за полминуты, и никакой конкретной темы у них не было. Поэт просто остановился и начеркал что-то о том, как прекрасен этот мир. И теперь он, Пыжик, должен что-то сказать по этому поводу.
Мир прекрасен, это точно. Но почему было не дать чего-нибудь более заслуживающего обсуждения, подумал он сердито. Можно, конечно, применить такую штуку, которую обычно не получается применить в прозе – поставить себя на место героя. Это может помочь? Наверное? Хотя и тут это давало мало что – поставить себя на место героя означало представить, что он, Пыжик, лежит на траве и смотрит в небо. Забавно, подумал Пыжик, что с души автора в буквально смысле скатилось бремя забот, как у них там это называется, а на них, участников олимпиады, оно как раз накатилось.
Я не знаю, что писать, подумал он спустя страницы три. Я понятия не имею, что писать. Не то, чтобы эти строчки некрасивы – нет. Но я просто не чувствую их, и войти в тот коридор, из которого я обычно пишу, не получается. Ничего не отзывается за ними, никаких ассоциаций, кроме пустого луга и такого же пустого неба.
Пыжик никогда не понимал, на каких механизмах пишутся стихи. Он несколько раз пробовал писать их сам, но получалось отвратительно. Чистый подбор слов, и больше ничего, скрипящие шарниры – именно что скрипение, которое получалось вместе звука. Читать чужие стихи ему тоже было сложно – это было что-то вроде концентрата из слов, который просто приземлялся у него в мозгу и не оставлял никакого следа. Зато те стихи, что прочерчивали следы, и на их месте оставались царапины, он перечитывал снова и снова. Но почти все, что в школьной программе называлось «классикой», было слишком заглаженным, слишком много раз прокатанном на самых разных языках, слишком скучным. Может быть, если читать их в первый раз, они и могли бы тронуть, но тогда, когда их втиснули на страницы учебника, они совершенно потеряли весь свой вкус.
Один раз Пыжик попробовал написать стихотворный эпиграф к собственному сочинению - не сам, а потому что Зинаида потребовала. Но получилось до такой степени ужасно, что он для верности замалевал слова ручкой, нажимая до такой степени, что почти протер тетрадный лист. Может быть, потому, что прозу можно подрехтовать, даже если она и не получается. А стихи, когда они ужасные, то они действительно ужасные, и обычным удалением или перестановкой слов тут ничего не исправишь.
Каждое слово должно стоять на своем месте – но как сделать так, чтобы каждое слово стояло на своем месте, Пыжик не имел никакого понятия. Нужно какое-то особенное дыхание, одна строчка, как он читал как-то в одной книжке, упавшая с потолка, а потом прилаженная к ней еще одна, и еще одна, и еще. Но на Пыжика ничего не падало с потолка. Никаких стихов, во всяком случае. Один раз его несостоявшееся стихотворение нашел Андрюха – и смеялся над ним так, как будто его щекотали тридцать минут без перерыва. Он хохотал, гыгкал и утирал глаза рукавом. Пыжику тоже было смешно, но одновременно он чувствовал, как уши у него все сильнее пылают, приобретая цвет розовой бегонии на подоконнике его соседки. С этого Андрюха смеялся еще больше.