Локоть Пыжиковой соседки , которая сидела впереди него, все время куда-то ездил. Он обратил на это внимание только потому, что движение было неестественное. Она слишком уж часто дергалась туда-сюда. Лучше б перестала – и не потому, что Пыжик был против, а потому, что надзиратель заметит и выставит. Рано или поздно – слишком уж явным было это ее дергание. Если уж решился, говорил Андрюха, то делай так, чтобы не догадались. Нагибайся ниже травы, а то это что такое – учителка подойдет и вырвет у тебя из рук спасительную бумажку. - Что вы делаете? Ну вот, он уже наклонился над ней, слишком близко, и Пыжик видел, как спина в голубой кофте задрожала, затряслись плечи – не немного, а заметно, основательно так затряслись. - Что это у вас там? Телефон? Он включен? Что вы там пишете? Она нагнулась над партой так низко, что почти легла на стол, и что-то пропищала. - Не пишете? Покажите мне телефон! Покажите, я вам говорю!! Пыжик отвернулся. Когда ему было за кого-то очень неловко, то всегда хотелось пропустить, как-то промотать этот момент, чтобы в памяти его как будто бы не было. Был только угол парты, только железный подоконник, только неровно выкрашенная стена – должно быть, красили на каникулах, торопились, и краска кое-где подтекла. Капли спускаются по стене и застывают – сколько раз он смотрел туда, вместо того, чтобы смотреть, как кого-то стыдят, или изымают скомканную шпору, или выставляют из класса, а Андрюха рядом с ним ругается себе под нос?
В конце концов ее, совсем съежившуюся и всхлипывающую очень громко, выставили из класса – надзиратель хотел было вывести ее насильно, но она вырвала свой локоть из его руки. Телефон, видимо для острастки, положили в самый центр учительского стола, и там он и лежал, время от времени издавание жалобное гудение. Видимо, на другом конца провода невидимый помощник продлжал слать ей сообщения и спрашивать, куда она пропала. Для нее дорога кончится тут, подумал Пыжик, продолжая корябать. Все кончается там, на том самом моменте, когда она не удержалась и двумя пальцами аккуратно вытащила из джинс телефон. Волна ужаса перед тем, что может быть, достигла такой величины, что у нее не получилось перевалиться через ее гребень. Ее не получилось преодолеть. Столько геройских историй, подумал Пыжик, столько сказаний о тех, кто смог. А как насчет тех, кто не смог? Кто расскажет о тех, кого с повешенной головой вывели из аудитории? Кому придется сидеть, прижавшись к стене, в своей комнате, и тонуть в озере стыда? - Это же нечестно, - сказал бы Андрюха. - Да, - согласился бы он. Это нечестно.
Пыжик посмотрел на часы. Прошло только половина времени, надо же – ему казалось, что намного больше. Блин, а что будет, если я вообще начну писать про что-нибудь другое, только отдаленно напоминающее тему? Вспомню какое-нибудь другое стихотворение про то же самое, и беспардонно втисну его туда? На него уже наваливалась усталость – краем, но тяжело, и упираться против нее становилось все сложнее. Самый первый парень из их аудитории ушел еще полчаса назад – сказал «а, к хренам!», захлопнул тетрадку и исчез в крашеных дверях.
Часть 2. Глава 11
Второй тур оставил у него странное чувство – чувство чего-то расколотого внутри. Как круглый след на стекле, а вот него по все стороны идут трещины. Как будто что-то хрупкое внутри него раскололи, высыпали на ровную поверхность – и то, что ему казалось драгоценным, вывалилось на стол обрывками и отрезками бумаги. Это было неприятное чувство. Оно впервые поскреблось у него внутри, когда Клоун за завтраком закричал: «Я могу выиграть! Я могу выиграть! Вот вы думаете, что я тупой, но я выиграю, вот увидите!» , какая-то из девиц заплакала, а Надя сжала зубы и сказала: - После тура не можешь хныкать? Девица продолжала всхлипывать, и ничего не ответила – Пыжик запомнил это и теперь хмурился – почему? Оно скребло все сильнее и сильнее, это чувство ускользающей возможности. Убегающего из-под пальцев каната – то, что он почти ухватил в первом туре, ухватил, он был в этом уверен – убралось во втором, да так быстро, что он и сообразить ничего не успел. Клоуна у их комнате не было. Там вообще никого не было, что удивило Пыжика до крайней степени – идти в этом санатории было особо некуда, если только не кататься туда-сюда на лифте и не наматывать круги вокруг здания. Вовочка мог, конечно, уплестись «к своим» и плакаться там с тем сдержанным мужеством, от которого синие вены у него на висках посинели бы еще сильнее… И все же. Пыжик подумал бы скорее, что тот уткнется в книжку и так и просидит вплоть до момента, когда надо будет открывать третий тур. Но то, что там не было Клоуна, было еще страннее. Куда он мог деться? И, что важнее – стоит ли идти его искать? - Собираемся у Марии Васильевны через час, - Надя заглянула в их комнату. Волосы у нее разметались и прилипли к блестящим губам, а ресницы были намазаны тушью так густо, что закрыть глаза ей, должно быть, было сложновато. – А Федька где? - Понятия не имею. Пыжик подумал и засунул свой паспорт, который все это время держал в руке, в Вовочкину тумбочку. Там, рассудил он, его будет легче всего найти. - Как тур? – спросила она, уже взявший за дверной косяк. И прежде, чем Пыжик успел ответить, внезапно повернулась и добавила гораздо более серьезным тоном: - У нас пипец полный. Лилька. Улеглась на кровати и плачет уже второй час. Успокоить не можем. Никого не слушает, пипец! Она покачала головой и сделала большие глаза. Лохматые склеенные ресницы поднялись еще чуть выше, почти задев брови. - Я, конечно, все понимаю. Стресс, нервы… Но мы все нервничаем, блин! Все тур писали вообще-то! Почему она одна ревет, как белуга? И дальше как продолжать, блин? Вообще не может взять себя в руки… истерика прям какая-то. Пыжик подумал над поставленным вопросом. Но Надя, видимо, и не ждала от него ответа. - Так как тур? - Тур? Нормально. Что-то написал, - Пыжик пожал плечами. – Как написал, не знаю. Надя оглядела его с ног до головы. - Ну, ты хоть не орешь, как подорванный. – заметила она. Как ему показалось, с одобрением. – Ладно. Пока! Пыжик развернулся обратно кроватям. Где все-таки Клоун, а?