До встречи оргов оставался час. Подумав, Пыжик натянул обратно пуховик, намотал на шею шарф и, прикрыв дверь, стал спускаться по лестнице. Убогий ковролин, которым были затянуты коридоры, под флуоресцентными лампами приобрел серо-бордовый оттенок. На лестницах никого не было, и он вышел через боковую дверь прямо в морозную ночь. Это была именно ночь, и именно морозная – весной в воздухе и не пахло, не несло прогалинами из ближайшего елового леса, и небо было не близкое и дымчатое, как весной, а холодное и далекое, черное, чуть подсвечиваемое снизу пансионатными фонарями. Был по-прежнему сплошной лед – если ботинки олимпиадников его и разбили, то не везде и не до конца. Вокруг никого. Никого в стоявших вдалеке автобусах, никого на скамейках перед входом. Никто не топтался на крыльце, где обычно было несколько курильщиков – видимо, отельная администрация выгнала их за угол. Или они мирно курили в окошко, пользуясь тем, что пожарной сигнализации тут нет. Пыжик подумал было, что можно пройтись по аллее, до входа и обратно, все дальше и дальше в темноту. Потоптался-потоптался и, заложив руки поглубже в карманы, вместо этого пошел вдоль здания. На всякий случай он задрал голову вверх и посмотрел – сосулек не было. Ноль шансов, что одна свалится ему на голову. И на том спасибо. Клоуна он обнаружил, когда добрался до задней части пансионата. Одинокая фигура сидела, нахохлившись, на деревянном выступе – то ли кубе, то ли скамейке, то ли столе – чем-то, что когда-то было частью веранды. Фонарей тут не было, но зажженных окон было много, и Клоун сидел, повернувшись к ним задом, а лицом к елкам. Пыжик подошел, стараясь идти по Клоуновским следам и не утопить свои кроссовки в сугробе. - Ну у тебя и манера подкрадываться, - сказал Клоун, не оборачиваясь. - Блин, да тут все снегом занесло! Пыжик нагнулся отряхнуть кучу снега, прилипшую к нему на пути. Если не сделать это быстро, колени будут мокрые, ноги мокрые, джинсы мокрые, а сушить все это на их захудалой батарее, около которой спал Вовочка, ему вовсе не улыбалось. - Ты че тут делаешь? - Думаю. – ответил Клоун спокойно. – Смотрю на лес. Они помолчали. - Мне надо иногда подумать и одному побыть, чтобы какое-то время никто не мог меня найти. Просто смотреть и думать, смотреть и думать. - И что? Что-нибудь видно? Пыжик тоже стал смотреть на лес. Елки отсюда казались совсем не такими, как из окна их комнаты, а огромными, и росли, казалось, прямо у него из-под ног, вытягиваясь до самого неба. - Просто чтобы сосредоточиться, - Клоун вздохнул. – Надо на какое-то время выкинуть из головы весь лишний материал. Все отработанное уже, дописанное. Написанное. Все равно ничего другого я туда уже не допишу. - Ты попросил вторую тетрадь? – внезапно спросил Пыжик. - Блин, конечно я попросил вторую тетрадь, - отозвался Клоун. – В одну все не влезло. - А. – Пыжик многозначительно промолчал. Дописать одну до конца уже казалось ему подвигом, который он уже проделал на первом туре, а подвиги - это всем известно - невозможно повторить второй раз. Он пристроился на деревяшке рядом с Клоуном. - Смотри, чтобы она не рассыпалась под нашими зданицами, - заметил Клоун равнодушно. Некоторое время они сидели рядом и молча смотрели на лес. Это всего лишь елки, подумал Пыжик. Всего лишь зима. Всего лишь место, где мы никогда не были – и вряд ли когда-нибудь вернемся. Почему мне тогда так хочется сфотографировать его, что ли. Запомнить себя именно здесь и именно так, с мокрыми, несмотря на все предосторожности, ногами, в пуховике, который неприятно скребет мне по подбородку, и с пятнадцатью книжками, которые прямо сейчас веером раскиданы по моей кровати? Кажется, что о значимых моментах жизни тебя предупреждают, выстраивают композицию и обязательно щелкают фото. Эти дни должны быть значимыми днями – смотри, первое сентября, смотри, выпускной, смотри, у кого-то на голове фата, которую вот-вот сорвет и унесет ветер. Только почему никто не говорит о таких днях – таких вот, когда ты сидишь рядом с кем-то, тебе незнакомым, в городе посреди лесов, и с неба вот-вот начнет сыпать мелкий снег, и сверкать в фонарном свете, и этот день почему-то кажется тебе очень важным. День, когда ты знакомишься с кем-то. День, когда тебе в голову приходит идея, и тебе теперь с ней жить. День, когда все меняется вдруг, и не потому, что во внешнем мире что-то изменилось – а потому, что что-то изменилось внутри. День, от которого начался новый отсчет событий, и ты даже не можешь объяснить, почему он так важен. Пыжик почувствовал обиду – блин, почему ему никто не говорит про такие вещи? Говорят про то, сколько тетрадей им дадут на тур, и чего ждать от заданий, и какие исторические факты надо доучить, чтобы не ударить в грязь лицом. Время поворачивается прямо сейчас, подумал Пыжик. Наступает какое-то другое время. Я писал, писал и писал, и особо не думал, что я куда-то иду, и пропустят ли меня туда. Но меня все-таки пропустили. Клоун усмехнулся с ним рядом. - Что, и на тебя действует? - Что? – переспросил Пыжик. - Тишина. –Клоун слегка пошевелил руками и переложил их поудобнее. – Пустота еще. Пустые… пространства. - Я редко так много пишу, - сказал Клоун задумчиво. – Когда столько строчишь, потом чувствуешь себя как-то… ну. - Как будто тебя огрели мешком по голове? – предложил Пыжик. - Как будто бы ты написал вообще всё, что было у тебя в голове. – Он помедлил. – Если пять часов подряд писать, то по углам уже скребешь. - По углам головы? - Ага. Именно. П*о углам головы. Вот бы можно было просто сидеть под темным небом, подумал Пыжик. Сидеть и ждать, пока тебе в голову придет нужная мысль, вроде цитаты, которая вертелась-вертелась в памяти, да полностью так и не появилась, и перенести ее на лист ты не смог. Боковым зрением Клоун казался куда больше, чем был на самом деле – в этом зимнем свете из зажженных окон, и летящем снегу, и куртке, которая была ему сильно велика, Клоун из щуплого мальчишки, худого до такой степени, что везде, где можно, выступали кости, показался Пыжику очень взрослым. Гораздо взрослее, чем он сам. - С каждым туром надежда растет, - сказал Клоун грустно. – Но страх тоже растет. Надо делать так же хорошо, надо держаться… - Главное не сдаваться , - сказал Пыжик. Больше ему, чем самому себе. – Написать все, что можешь написать. Когда все напишешь, уже не остается места для мыслей, написал хрень или нет. Он немного подумал. - В смысле может и хрень. Но что лучше – когда пишешь хрень, или когда десять людей вокруг тебя пишут примерно одно и то же? Хрень хотя бы впечатлит комиссию. - Или они сожгут твою тетрадь в огне. - Или сожгут, - согласился Пыжик. Сидеть рядом с Клоуном было неожиданно удобно. С Андрюхой бы так не получилось – тот ежеминутно бы давал реплики, доставал еду, толкал его в бок, делился впечатлениями – он делился впечатлениями даже тогда, когда перед ними была сплошная бетонная стена. Клоун же просто молчал, и в молчании заключалось сразу все – и терпение, и ожидание, и страх. Надо было подойти очень близко к мышиной норке, чтобы увидеть, как страх выглядывает оттуда, как блестящий, подрагивающий нос. Его удивило еще кое-что. По тому, как люди сидят и молчат, многое можно сказать. Люди сидят нервно, и сидят отчаянно, и сидят в страхе, в ожидании чего-то. Сидят невозмутимо и сидят очень даже возмущенно. Клоун сидел т