териал. Все отработанное уже, дописанное. Написанное. Все равно ничего другого я туда уже не допишу. - Ты попросил вторую тетрадь? – внезапно спросил Пыжик. - Блин, конечно я попросил вторую тетрадь, - отозвался Клоун. – В одну все не влезло. - А. – Пыжик многозначительно промолчал. Дописать одну до конца уже казалось ему подвигом, который он уже проделал на первом туре, а подвиги - это всем известно - невозможно повторить второй раз. Он пристроился на деревяшке рядом с Клоуном. - Смотри, чтобы она не рассыпалась под нашими зданицами, - заметил Клоун равнодушно. Некоторое время они сидели рядом и молча смотрели на лес. Это всего лишь елки, подумал Пыжик. Всего лишь зима. Всего лишь место, где мы никогда не были – и вряд ли когда-нибудь вернемся. Почему мне тогда так хочется сфотографировать его, что ли. Запомнить себя именно здесь и именно так, с мокрыми, несмотря на все предосторожности, ногами, в пуховике, который неприятно скребет мне по подбородку, и с пятнадцатью книжками, которые прямо сейчас веером раскиданы по моей кровати? Кажется, что о значимых моментах жизни тебя предупреждают, выстраивают композицию и обязательно щелкают фото. Эти дни должны быть значимыми днями – смотри, первое сентября, смотри, выпускной, смотри, у кого-то на голове фата, которую вот-вот сорвет и унесет ветер. Только почему никто не говорит о таких днях – таких вот, когда ты сидишь рядом с кем-то, тебе незнакомым, в городе посреди лесов, и с неба вот-вот начнет сыпать мелкий снег, и сверкать в фонарном свете, и этот день почему-то кажется тебе очень важным. День, когда ты знакомишься с кем-то. День, когда тебе в голову приходит идея, и тебе теперь с ней жить. День, когда все меняется вдруг, и не потому, что во внешнем мире что-то изменилось – а потому, что что-то изменилось внутри. День, от которого начался новый отсчет событий, и ты даже не можешь объяснить, почему он так важен. Пыжик почувствовал обиду – блин, почему ему никто не говорит про такие вещи? Говорят про то, сколько тетрадей им дадут на тур, и чего ждать от заданий, и какие исторические факты надо доучить, чтобы не ударить в грязь лицом. Время поворачивается прямо сейчас, подумал Пыжик. Наступает какое-то другое время. Я писал, писал и писал, и особо не думал, что я куда-то иду, и пропустят ли меня туда. Но меня все-таки пропустили. Клоун усмехнулся с ним рядом. - Что, и на тебя действует? - Что? – переспросил Пыжик. - Тишина. –Клоун слегка пошевелил руками и переложил их поудобнее. – Пустота еще. Пустые… пространства. - Я редко так много пишу, - сказал Клоун задумчиво. – Когда столько строчишь, потом чувствуешь себя как-то… ну. - Как будто тебя огрели мешком по голове? – предложил Пыжик. - Как будто бы ты написал вообще всё, что было у тебя в голове. – Он помедлил. – Если пять часов подряд писать, то по углам уже скребешь. - По углам головы? - Ага. Именно. П*о углам головы. Вот бы можно было просто сидеть под темным небом, подумал Пыжик. Сидеть и ждать, пока тебе в голову придет нужная мысль, вроде цитаты, которая вертелась-вертелась в памяти, да полностью так и не появилась, и перенести ее на лист ты не смог. Боковым зрением Клоун казался куда больше, чем был на самом деле – в этом зимнем свете из зажженных окон, и летящем снегу, и куртке, которая была ему сильно велика, Клоун из щуплого мальчишки, худого до такой степени, что везде, где можно, выступали кости, показался Пыжику очень взрослым. Гораздо взрослее, чем он сам. - С каждым туром надежда растет, - сказал Клоун грустно. – Но страх тоже растет. Надо делать так же хорошо, надо держаться… - Главное не сдаваться , - сказал Пыжик. Больше ему, чем самому себе. – Написать все, что можешь написать. Когда все напишешь, уже не остается места для мыслей, написал хрень или нет. Он немного подумал. - В смысле может и хрень. Но что лучше – когда пишешь хрень, или когда десять людей вокруг тебя пишут примерно одно и то же? Хрень хотя бы впечатлит комиссию. - Или они сожгут твою тетрадь в огне. - Или сожгут, - согласился Пыжик. Сидеть рядом с Клоуном было неожиданно удобно. С Андрюхой бы так не получилось – тот ежеминутно бы давал реплики, доставал еду, толкал его в бок, делился впечатлениями – он делился впечатлениями даже тогда, когда перед ними была сплошная бетонная стена. Клоун же просто молчал, и в молчании заключалось сразу все – и терпение, и ожидание, и страх. Надо было подойти очень близко к мышиной норке, чтобы увидеть, как страх выглядывает оттуда, как блестящий, подрагивающий нос. Его удивило еще кое-что. По тому, как люди сидят и молчат, многое можно сказать. Люди сидят нервно, и сидят отчаянно, и сидят в страхе, в ожидании чего-то. Сидят невозмутимо и сидят очень даже возмущенно. Клоун сидел так, как будто он – мудрец на зеленой горе, и издалека надвигается цунами. Он слышит его рев, чувствует его приближение, но ничего не делает, чтобы от него уйти – он знает, что оно придет, но ничего не может с ним сделать. Насколько глубоко надо уйти в себя, чтобы что-то написать не от чужого текста, а от собственной головы, подумал Пыжик. Бывает ли так, что ты ушел в себя настолько далеко, что другие люди уже не могут до тебя докричаться?