Разве не так, подумал Пыжик с истерическим смехом, который никто не услышал, потому что смеялся он внутри себя – разве не так пишутся великие книжки? Автор просто до такой степени утонул в собственных иллюзиях, что ему кажется, нет, он крепко верит в то, что сможет создать что-нибудь стоящее, и потом довести это до конца? И он, наверное, завернувшись в одеяло и заперши дверь, запирается в комнате, неважно какой комнате, и доказывает самому себе, день за упорным днем, час за часом, таких же вот, как я сейчас, часов по шестьдесят минут – доказывает себе, что он сможет. Пишет, пишет, пишет, копает, копает, пока у него не кончатся силы, потом падает спать, а потом копает еще, подтянув одеяло поближе к себе. Он верит в это слепо, и он работает всем, что у него есть – легкими, мозгом, прессом, руками, спиной, всем телом. Он вкладывает в это все, что у него есть, и если надо потратить на это годы, он тратит годы – у него нет выбора. У него действительно, в некотором смысле, нет выбора – он не может уйти даже не от идеи о собственном величии, а от идеи о том, что у него может получиться. То, что у него получится, даже страшнее того, что у него не получится. Потому что если получится – то что, значит, надо повторить то же самое второй раз? Значит, придется постоянно толкаться в этом коридоре, который идет от того, как ты что подумал, до того, пока оно либо оказалось изрезанным в маленькие кусочки, либо возникло на бумаге, и ты даже не можешь спорить с тем, что оно возникло именно таким. Оно просто такое, и все тут. Других слов нет и не предвидится.
Надеюсь, это не визуальные галлюцинации, подумал Пыжик. Ему на полном серьезе казалось, что в аудитории, кроме него, никого нет, хотя он знал совершенно точно, что позади и впереди него все еще сидят люди, которые тоже хотят выжать последнюю каплю из олимпиадного хронометража. Но ему все же казалось, что вокруг пусто. Учеников нет, и проверяющих нет, надзирателей тоже нет – кажется, под последний тур они уже сдались и просто сидели, сгрбившись, у двери – и часов нет, и его школы нет. И обратного пути нет – рельсы застлало белое пространство, и на карте белый кусок, прямо как на контурных картах, которые полагалось закрашивать, а Андрюха говорил «засунь их лучше в задницу».