Часть 2. Глава 15
Они рассаживались по плюшевым креслам – зал был не актовый, как у них в школе, а настоящий, концертный. Занавес был раздернут, а сцена пуста, и кроме огромных букв «добро пожаловать», пришпиленных к заднику, там ничего не было. Мягкий знак немного болтался и ходил волнами. Пыжик заметил это машинально, откидывая свое сиденье – оно слегка скрипнуло – и усаживаясь.
Вышло как-то так, что он опять оказался далеко от «своих». Обернувшись, в темноте он разглядел только Димину белую рубашку, очертания Клоуновской шевелюры, чьи-то длинные волосы, то ли Нади, то ли Лили – а остальное головы-головы-головы и незнакомые ему лица. Даже Марии Васильевны и Константиныча не было видно. Возможно, она все еще суетится у входа в зал, подумал Пыжик. Меня ищет. После невразумительной тетки во всем черном, которую он смутно помнил с открытия, слово взял глава олимпиадной комиссии. Это был седовласый старец, которому, судя по выражению его лица, было глубоко на все наплевать уже лет десять. Старец совершенно точно прочитал вообще все, включая Набокова. Скорее всего, он прочитал даже то, чего Набоков не писал, но ему приписывали, или кто-то написал после его смерти, а приписали ему – интересно, такое возможно, подумал Пыжик. Вдруг какой-нибудь из тех рассказов, отрывков или стихов, которые мы анализировали, написал вовсе не тот, на кого все думали. А мы, как идиоты, приторачивали к этому его жизнь и те скудные детали его биографии, которые были в состоянии вспомнить.
Пыжику представлялось очень странным, что такая маленькая комиссия – шесть человек – прочитала такое количество работ за такой короткий срок. Как они ухитряются это делать, подумал он. Наверное, делают как я – заглядывают в начало, середину и конец. Совсем шлак откладывают. Из остального пытаются надоить что-то интересное. Интересно, в какой момент седовласый старец вступает в этот процесс – выбирает, кто получит медаль первой степени, а кто – второй? Сам читает работы победителей, а потом хранит куски под подушкой? О чем он думает, когда отправляется спать? Знает ли, сколько школьников с бледными, напряженными лицами, с потом на лбу, с пальцами, которые сводят судорогой, рассчитывают на его мнение? Интересно, а сколько работ он прочитал сам, подумал Пыжик. И насколько быстро он откладывает в сторону тетрадь, если не понимает почерк? Ставлю на то, что две секунды.
Напряжение внутри у Пыжика все росло и росло, и доросло наконец до такой степени, что он не видел ничего, кроме сцены и стоящих на ней людей. Ни занавеса, ни соседних кресел, ни того, кто был перед ним, ни того, кто сзади – он ничего не видел, пока эта сцена была перед ним. Ему одновременно хотелось спрятаться, и хотелось, чтобы на него упал луч счета и высветил его, одного Пыжика, среди восьмисот школьников, которые тоже тут сидели. Ему вдруг пришла дикая мысль, что тут же сидит тот, кто будет на последнем месте. Тот, чье сочинение оказалось настолько плохим, что его поместили в самый конец списка. Десятки тысяч исписанных клетчатых листов, десятки тысяч листов в полоску, фамилии и порядковые номера, накарябанные синей ручкой на обложке. И его - или ее – работа оказалась худшей. Ее откинули первой. Ее никто не захотел даже читать. Хотя не може быть, подумал Пыжик. Ему хотелось нырнуть в гору работы и посмотреть, куда ее дели. Восьмисотую работу. А что если она той девчонки, которую выгнали с тура? А что если она моя?