- Мальчики! Мария Васильевна так резко настигла их и прижала Клоуна к своему бюсту, что Пыжик даже отшатнулся, опасаясь, как бы его не постигла та же участь. - Мальчики! Как я вами горжусь! Мальчики! Она плакала. Говорят – стояли в глазах слезы, но ее слезы нигде не стояли, а очень даже катились по ее нарумяненным щекам, и она не утирала их, а двумя руками прижимала к себе Клуновскую голову. Он, что странно, не особо сопротивлялся. Это было немного похоже на тот день, когда их физику стало плохо, и он упал в обморок прямо на уроке и ударился головой. Звонок затрезвонил как ненормальный, и под этот звон в коридоры высыпала вся школа. У учителей были до странности растерянные лица, и учителя слушали учеников, а не наоборот. Со всех как будто слетели их привычные роли, пусть и на десять минут - пока суетились вокруг упавшего физика, пока укладывали его головой на другую сторону, пока брызгали ему в лицо водой, пока пытались делать искусственное дыхание, и Зинаида все охала: «О Господи! О Господи!», и забывала отчитать их за то, что они рассыпались кто куда. Классную он тоже видел – лицо у нее было совершенно белое, и она все повторяла кому-то внутри класса «Не знаю. Не знаю. Оставайтесь на местах. Не знаю». Сейчас было почти так же – он вел себя, как Мария Васильевна, а она вела себя как Клоун. А Клоун вел себя как Лилька. Почти что. Как будто все мы сдвинулись на одну клетку вперед, подумал Пыжик. Прямо тут, посреди запруженного людьми двора – рыдающими людьми, кричащими людьми, людьми, у которых не ловит телефон и они не могут позвонить родителям и учителям. Да, нет, диплом, нет, поступление, нет. - Что, третье? – послышался слева спокойный Филипповский голос. – У меня второе. Ниже, чем ожидал… если бы не этот дурацкий второй тур. Филипп выглядел самым спокойным из всей их кучки. Он стоял, заложив руки в карманы, и рассматривал толпу поверх голов. - Поздравляю, - едко сказала Надя. – У меня ничего. - В следующий раз выиграешь, - заметил ей Дима, появляясь сбоку. Его узкое черное пальто, которое он обычно носил аккуратно застегнутым, было наброшено на одно плечо, как у гусара. – Эти идиоты распределяют места, как им в голову придет. Как будто у них есть время прочитать все сочинения! Потом, покосившись на медаль, которая виднелась из-под Пыжиковой куртки, добавил: - Не то, чтобы тебе это было так важно. И потом добавил, не дожидаясь вопроса: - У меня тоже третье. Странно – Пыжик не помнил, чтобы объявляли его фамилию. Но ее могли выкрикнуть тогда, когда его собственная, выплюнутая в микрофон, до такой степени его поразила, что он ничего не видел и не слышал. - Объявили сразу после тебя. – сказал Дима, прочитав Пыжиково выражение лица. - Сомневаюсь, что ты слышал. - Ага, - поддакнул н рассеянно. Странно – он бежал к сцене не далее, чем полчаса назад, но ему уже казалось, что прошло по меньшей мере две недели. - Что-то ты не очень радуешься, - заметил Филипп. - Ну… - А стоило бы. - Я от тебя не ожидал, - добавил Дима. - Но ты не принимай на свой счет! Просто ты не выглядишь как кто-то, кому… есть до литературы дело. Пыжик пожал плечами. - В каком году умер Толстой, я до сих пор не знаю. - В тысяча девятьсот десятом, - сказал Филипп. – А Война и Мир закончена в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом. - Спасибо. – поблагодарил его Пыжик. И постарался, чтобы звучало искренне. Потому что, в сущности, так оно и было. Клоун тем временем высвободился из лап Марии Васильевны и стоял в стороне, раскрасневшись. Она теперь пыталась одновременно вытереть слезу и обнять Филиппа, а потом Диму, но ни один из них не высказывал к этому явного желания. Кто-то плакал неподалеку, и плач становился все сильнее. - Вот блин, - сказал Клоун тихо. – Начинается. Не выдержала, конечно, Лилька, и разразилась в крик: - Это несправедли-и-и-и-иво! Я так не хочу-у-у-у! Я не мог-у-у! Они нам ничего не говорят, баллов не говорят, на сколько победители отличаются от призеров, и то не говорят! Может они вообще случайно баллы ставили! Может они выбрали что попало! Никакой прозрачности нет! Как они могут нас… нас судить, когда я так старалась, читала постоянно, готовилась – месяцами, когда я весь год положила на эту олимпиаду гребаную! Все молчали. - Ненавижу их! Ненавижу все! – выкрикнула Лилька. - Ну. Ну. – сказал Константиныч. – То, что судейство несправедливое…. - А вы не говорите мне, справедливое оно или нет! Апелляцию подать нельзя! Работу свою получить нельзя! Как баллы выставлялись, узнать нельзя! Они просто выбирают! Просто! Выбирают! Из чего выбирают? Как выбирают? Вслепую они, что ли, выбирают? Откуда мы должны знать? И, не дожидаясь ответа: - И этот старый пень! Ему лет девяносто уже, он старый как не знаю что, откуда он вообще может знать, чем хорошие работы отличаются от плохих! Да у него, может, деменция развилась!! - Лиль, - сказала Надя сквозь сжатые губы. – Может заткнешься уже, а? - Да плевать мне! - Лилька продолжала визжать. - Плевать мне, кто победил, кто не победил, я может и не вошла, но я год готовилась и я хочу знать… Клоун дернул Пыжика за рукав. - Может, пойдем пешком?