У Пыжика было странное чувство. Оно было у него еще с того самого момента, как он, сидя на своем ряду, согнулся надвое и глядел в темноту у себя под ногами. Ему казалось, что теперь олимпиада - это не его собственная история. Это история двух разных людей – один получил медаль, а другой лежит теперь, растянувшись на второй полке - в этот раз они ехали в купе - и слушает, как трясутся стенки поезда, как тот подпрыгивает, и джебезжит стекло, и палка, на которой висят занавески, вот-вот вывалится из своих пазов. Другой вышел, отошел, и остался только этот Пыжик. Он пытался было объяснить это Клоуну, но тот все еще не вышел из пост-олимпиадной эйфории и просто махнул на него рукой: - Ой, не заливай! Странным образом Клоуновская эйфория распространялась на него, но не совсем – окатывала, когда он снова вспоминал тот первый, яркий белый момент ослепительной радости – а потом так же мгновенно откатывала. Как теплая волна омывает ноги, и это приятно, но она быстро отступает, и ты просто стоишь с мокрыми ногами и смотришь на океан. Лилькин вой – пусть и из соседнего купе, но в поезде была хорошая слышимость – продолжался. Иногда, видимо, заглушенный увещеваниями Марии Васильевны или Константиныча, он на минутку-другую, а то и на час прекращался, но потом начинался опять. Девицы тоже пытались ее успокоить - это было слышно по гулу голосов, но и они не имели особого эффекта. Филипп, который после победы сделался куда более разговорчивым, пару раз заглядывал к ним в купе и спрашивал, как дела. Димы было не видно и не слышно. - По-моему, - Клоун лукаво, на минуту оторвавшись от книжки, которую читал, улегшись на спину, - Медали надо давать только тем, кто читает и после конца олимпиады тоже. Пыжик ухмыльнулся. - Чтобы проверить, симулянты они или нет? - Ага. А те, кто выкинул свои словари, методички… и что еще у них там. Должны попасть под подозрение. Клоун поднял руку и перевернул страницу. - Я знаю, почему ты не радуешься, - сказал он внезапно. – Я сообразил. - И почему? - А потому, что она орет, как ненормальная. – сказал Клоун просто. – Типа если ты радуешься… то так нельзя. Надо ее утешать. - Меня как-то не тянет ее утешать, - сказал Пыжик. - Ну может и не тянет. – заметил Клоун философски. – Но когда кто-то выиграл, кто-то всегда проиграл. Если думать о том, кто тут лузер, то тебе начинает казаться, что выиграл ты несправедливо. Понимаешь? - А может, я реально выиграл случайно? Клоун помолчал. Поезд подбрасывало и качало, и Пыжик перевернулся и оперся на локоть, чтобы его лицо было виднее – тот лежал на нижней полке. - Ты выиграл не случайно, – сказал Клоун наконец. - А ты откуда знаешь? - Я не знаю. Но я так думаю. Он потянулся и с усилием задвинул тяжелую купейную дверь. - Как тебе объяснить. Я чувствую, когда кто-то хорошо пишет. Писать – ведь значит видеть. Значит уметь замечать. Чувствовать. А ты умеешь. - Ты ж даже не видел, что я пишу. - Не видел. – согласился Клоун. – И все-таки ты выиграл неслучайно. По громкой связи что-то объявили – подъезжаем к станции, но Пыжик не разобрал, какой. - Я иногда… - сказал Клоун нараспев. – Чувствую, что ли. Не знаю, как я чувствую, но чувствую. Что в человеке что-то есть. Даже не видя текста. Не видя ничего. И потом! – он отложил книжку, и запихнул ее поближе к стене, чтобы не провалилась вниз. – Твою работу кто-то читал. Так? Он не выкинул ее в мусор. Так? Выставлял тебе баллы. Ты же не на игровых автоматах играешь! - Да, - согласился Пыжик. Выглядело вроде бы логично. - Так что хорош уже, - сказал Клоун. – Это ты выиграл. Понятно? Это ты. - Но я этого не чувствую, - пожаловался Пыжик. - Ну, - Клоун снова взялся за книжку. – Слишком тонкая душевная организация.
Пыжик подумал о том, начнется ли новая жизнь, когда они приедут с олимпиады. Поезд все мчался вперед, и чем дальше они от нее удалялись, тем больше Пыжик думал, что больше в его жизни не будет ничего такого. Можно уже забыть – и про эти стихи дурацкие, и снег около пансионата, и бессонные ночи, когда он вроде бы и спал, а вроде бы и просыпался каждый раз с широко открытыми глазами и колотящимся сердцем, и первым делом видел обшарпанный потолок и слышал тихое Вовочкино сопение. Сколько вообще времени люди проводят, глядя в разнообразные потолки, подумал Пыжик. Сейчас, например, он пялился в поездной, на котором была прикреплена вентиляционная решетка – старая и сто лет не мытая. Поезд подпрыгивал и качался, подпрыгивал и качался. Очень скоро он окажется в другом месте. И Клоуна рядом с ним не будет. Тот шумно перевернул страницу. - Слушай, - сказал Пыжик, перегнувшись с своей верхней полки. - А? - Дашь мне свой телефон? Ну или… контакт какой-нибудь* - А тебе зачем? - Ну как. – Пыжик смутился. – Может, увидимся еще когда-нибудь. Или в друзья можно добавиться. - В друзь-я-я? Клоун опустил книжку. - Не делай такое лицо, - сказал Пыжик. – Я же не в заложники тебя беру. Можешь и не отвечать на мои сообщения, в конце концов! - Мм, - протянул Клоун неопределенно. – Есть чем записывать? Он продиктовал номер. Потом, поколебавшись, повторил второй раз. - Записал? - Записал. Они помолчали. - Скоро приедем. - Да, - подтвердил Клоун. – Голос у него был ровный, совсем без выражения. – Приедем, и все закончится. - Ни фига не закончится, - сказал Пыжик. – Ты же победитель. И зачем-то добавил: - Победитель невозможного. Он где-то читал это – не мог вспомнить, где, но звучало прекрасно. - Им на это все равно. - Кому – им? Училкам? - Да всем. Даже матери моей все равно. Клоуновский голос по-прежнему звучал пусто, без особенного выражения. - Если до нее удастся достучаться. Для них для всех это блажь, - сказал он просто. – Фрик не перестает быть фриком от того, что у него есть гора грамот. - Ты не фрик. - Я не фрик. – повторил Клоун, но Пыжик вдруг подумал, что он не очень-то в этом уверен. – Конечно нет. - Однажды ты напишешь книжку, - сказал Пыжик. – Хорошую книжку. Такую, которую все будут читать. - Как Достоевский? – усмехнулся Клоун. - Как кто угодно. – сказал Пыжик твердо. – Как хочешь, так и напишешь. - А ты откуда знаешь? - Я не знаю, - отозвался Пыжик задумчиво. – Но я так думаю. Клоун повернул голову немного набок, и посмотрел на Пыжика с любопытством. - Может, и напишу! – он закрыл свою книжку и сел на полке, подтянув свои худые колени, обернутые в джинсы, поближе к груди.