ную руководительницу. Только невежливо это как-то. Неудобно. Пыжик прикрыл глаза. Ему не хотелось вспоминать, что было - “ужасающе стандартно”, как сказала Лилу, поправив двумя пальцами край своего фиолетового корсетного платья. На Марышевой было ужасное розовое, даже бургунди, которое одновременно тяжелило ее и простило, и делало похожей на основательную рубиновую колонну, особенно под тонной косметики, которой ее зачем-то додумались обсыпать. Мальчики были в костюмах. Ничего особенного. Их классная, кажется, даже плакала - он так и не понял, почему. Он танцевал, Андрюха танцевал, и он выпил не настолько много, чтобы танцевать так, как танцевал Андрюха - это было совершенно точно. Медленные танцы тоже были, в туалет, обратно на танцпол, наружу, повертеться в сигаретном дыме, кто-то забыл телефон, и Евины глаза, сильно подведенные черничной подводкой. Пыжику не хотелось вспоминать, что там было. Ему хотелось только заглянуть за край - за край той жизни, которая теперь закачивалась, в ту, которая должна была начаться. Андрюха растянулся на досках мола. Его рубашка белела в темноте. - Как думаешь, это и правда новая жизнь? - Что? - Да универ. Пыжик помолчал. - Уедем отсюда, больше не будем в школу ходить. Всего этого, - Пыжик скосил на него глаза,– не будет. Не знаю, это как… отрез. Конец? - Конец фильма, - отозвался Пыжик. Он сидел и смотрел на воду. Позади них доносились то крики, то звон бутылок, то шипение и трещание костра, или, может, веток, хрустящих под ногой. Кто-то звонким голосом то принимался петь, голос погрубее его обрывал, но тот начинал песню снова, с того же самого места, и пропевал ровно тот же самый куплет, а глухой голос опять говорил “Ну хватит уже!”. Пыжику казалось, что край ночи совсем рядом, проходит по его фигуре, как тень. Андрюхе, видимо, надоело опираться на мол локтями, и он лег всей спиной. Пыжик слушал, как дыхание у него становилось все ровнее и ровнее, а потом он и вовсе всхрапнул носом, один раз, два, и храпеть ровно и размеренно, негромко, но настойчиво. Ночь продолжалась. Он почувствовал ее сзади. Непонятно, как - Ева подошла незаметно и встала за его спиной, а он по-прежнему сидел и смотрел на воду. И все равно он знал, что она там стоит. - Привет. Ева мягко опустилась рядом с ним, опершись рукой на мол. Ее нога почти касалась его, но она держала ее немного на отлете. Он решил, что не будет смотреть на нее, и не отрывал глаз от спокойной, глухо блестящей поверхности воды. В конце концов он на нее все-таки посмотрел. Профиль, такой же, как всегда. Ее лицо, привычно бледное, но непривычно сильно накрашенное, было видно не очень четко. В темноте блестели ее глаза, и он видел контур подбородка. С каждый минутой ночь становилась чуть светлее, и ее лицо тоже вырисовывалось все четче. - Ты не… - Андрюхин храп раздался еще сильнее. - Я… ну. – Пыжик совершенно не знал, что сказать. Это должно произойти сейчас, подумал он. Как будто кто-то остановил его за плечо и удерживал на месте – это должно произойти сейчас. Но как? Он повернул голову к Еве и посмотрел на нее. Во время танца он видел ее близко, ближе некуда. Или очень даже было куда. Он вдруг заметил, что волосы на ее висках вьются жесткими, но маленькими колечками. В углу глаза у нее была едва заметная складка, которую почти не было видно из-за жирной линии краски, проведенной по веку. Губы неправильной формы, верхняя узкая и упрямая, а нижняя пухлее и чуть шире, и, как показалось Пыжику, слегка дрожит. Он поднял руку и потрогал ее волосы – легонько, кончиками пальцев. На ощупь они оказались мягче, чем он думал. - Ты… эээ. – Пыжик остановился. – Ну то есть, я не… Она резко подалась к нему, он, торопясь, наклонился ей навстречу, и они больно столкнулись лбами. - Ай-й! – она отклонилась, потирая лоб, и в темноте Пыжику показалось, что она усмехается. Он все еще пытался сообразить, что ответить, как ее нос уже опять оказался совсем близко к его, и не оставалось ничего другого, совсем ничего, кроме как прижать свои губы к ее. Раз. Вкус был горячий и кислый, и вокруг него исчезло все, кроме этого ощущения. Ничего не было, кроме ее губ. Два. Он закрыл глаза и обнаружил, что его руки каким-то образом оказались на ее талии, и притянул ее поближе к себе, и целовал только нижнюю губу, и она засмеялась тихонько, и он ее не отпустил. Сзади раздался взрыв храпа, и ее губы резко куда-то пропали. Пыжик открыл глаза. Он не сразу понял, что она все еще сидит рядом, но теперь повернулась и неподвижно, сильно выпрямившись, смотрит на воду. Он потряс головой. Весь мир, включая реку, мол, Андрюху, ушел куда-то вбок и в сторону, и теперь висел, покачиваясь, на одном гвозде. Пыжик потряс еще, надеясь, что мир вернется на прежнее место. Как обычно, он совершенно не знал, что в таких случаях надо говорить. Ева искоса взглянула на него. Пыжик придвинулся поближе к ней. Ее рука оказалась под его, и он погладил ее своей. Рука была теплая. Даже горячая. Другой рукой он осторожно обнял ее за плечи. Некоторое время они просто сидели так. Когда он заговорил, ему показалось, что его голос звучит непривычно хрипло. - В фильмах это романтичнее, да? Ее тон был почти беззаботным, легким и спокойным. - Нет, - сказала она. – Так лучше.