Ночь была огромная и накрывала их троих, как парус. Они шли - вначале по шоссе, потом мимо каких-то деревянных заборов. Издалека, откуда-то даже не из-за горизонта, а из-под его ног, почти снизу доносился собачий лай. Освещения не было, только чернота, звезды, на которые он и смотрел, задрав голову, и Евина рука в его, и Пыжику казалось, что он поднимается выше, выше, выше, и звезды становятся ближе, и он почти может их рассмотреть - каждую из них, и куда четче, чем летом в деревне, куда четче, чем из своего окна - и еще что ночь накрыла только их, а остальные остались снаружи. Ночь что-то обещала Пыжику, куда-то манила, лила на него свой свет, что-то, в чем он не мог разобраться, чего он не мог рассмотреть. Пыжик шел, запрокинув голову вверх, не отрывая глаз от огромного купола, и у него появилось странное чувство, что он в первый и последний раз идет с ними по такой ночи. Что впереди будут еще другие ночи, более красивые, более праздничные, более темные и вовсе бессонные, но такой, ночи в самом начале лета, больше не будет. Как мне ее задержать, подумал Пыжик. Как ее остановить.
Ева не выпускала свою руку из его, но чуть отклонялась – случайно или специально. Андрюха мотался сам по себе, и не обращал на них ни малейшего внимания. Странную они, наверное, представляли троицу – Андрюха в мятом костюме, с рубашкой навыпуск, весь в иголках и пятнах травы («никакого вида нет», как сказала бы Пыжикова бабушка). Ева, в своем черном платье и с его пиджаком на плечах, который она придерживала свободной рукой, чтобы не падал. И он – в джинсах, в которые переоделся при первой же удобной возможности, и костюмной рубашке, неудобно узкой, до локтей задранной на рукавах.
- Как думаешь, что дальше? – спросил он. - Дальше… - Ева минуту помолчала. – Дальше уехать отсюда нафиг, поступить, жить отдельно… - Школе конее-ец ! - Андрюха закачался сильнее обычного. – Проее-ехали! - Лично с меня хватит всего этого. Я уже с полгода как жду, что оно закончится. Понимаешь? Она вскинула голову, посмотрела на небо и снова опустила. - Не знаю, как объяснить. Просто проснулась однажды утром, первый урок алгебра. И подумала, что все. Все. - В смысле новые… люди? – осторожно спросил Пыжик. - Новые люди, новое место, самой решать, куда пойти, чем заняться, не иметь этой муштры постоянной, пиши тот вариант, не делай тот вариант, уйти нельзя, веди себя прилично…. - Ты и так всегда ведешь себя прилично. – подумал Пыжик вслух. - Прилично себя веду, потому что как еще себя вести? Как клоун, что ли? – она кивнула в Андрюхину сторону. Тот качался из стороны в сторону и иногда чуть не сваливался на проезжую часть – Пыжик хватал его за локоть и как мог старался вернуть его в вертикальное положение. Ночью по дороге почти не шли машины. Пыжик искренне порадовался этому.
- Я хочу… - она резко и глубоко вдохнула, и просунула руку в рукав его пиджака, который болтался у нее на плече. – Я хочу все делать сама. Сама решать, как мне жить, где, с кем, куда ходить, во сколько я буду возвращаться, и не отчитываться никому! Даже если в комнате с размером с лифт. Мне плевать. - Хочешь от родителей свалить, что ли? – осторожно поинтересовался он. - Да, - сказала Ева внезапно и яростно, смотря прямо перед собой. – Да, хочу. - Они… - Они меня задолбали, - отчеканила Ева. – Задолбали! Мать совсем поехала в последнее время. В рюкзаке моем рылась, в комнату ко мне без разрешения заходит, вопросы задает странные… Что я ела, куда я ходила, почему я накрасилась … Я блин с тринадцати лет крашусь! Нипочему! Спасибо что заметила! Пыжик слушал. Он никогда раньше не видел ее в такой раскаленной, неприкрытой ярости. - Пошли они! Вот правда, пусть катятся, со своим контролем бесконечным. Во все лезут, особенно туда, куда их не просят. Спасибо, я сама разберусь! - Без нас не разберешься, - отозвался Андрюха басом. Он слегка дернулся по направлению к ней, и Пыжик поддержал его за плечо. – Но мы тебе поможем… Вот есть же у него привычка вмешиваться в разговор в самый неподходящий момент, а, подумал Пыжик. С другой стороны – интересно, он все слышал?
Некоторое время они шагали молча. Андрюха больше не встревал и плелся, неловко переставляя ноги, Ева рубила своими шагами воздух, а Пыжик шагал легко, слегка даже подпрыгивая, иногда по-прежнему задирая голову вверх, а иногда приглядываясь, не светлеет ли край ночи. Летние ночи обычно бывают короткими, и рассвет не был слишком далеко – но Пыжику казалось, что они идут от рассвета, втроем удаляясь в глубину. Автомобильное шоссе кончилось, и они входили в город. Под ногами теперь был асфальт, стали появляться многоэтажки. Они шли мимо пустых дворов, кустарников, внутри которых что-то шевелилось, мимо зарослей малины в городском парке, мимо неработающих в темноте фонтанов, проходили мимо знакомых зданий, которые в темноте казались незнакомыми. Ночь еще продолжалась, и еще длилось это ее странное свойство – не иметь времени. Минут не было, часов не было, была только ночь. Пыжик не спрашивал у них, но знал, куда они идут. В конце концов они вышли на набережную. Мраморные колонны, заросшие мхом, и ряд старых яблонь, которые однажды так побило шрормом, что половина повалилась на землю и раскололась надвое. Потом их восстановили, и они кудрявились теперь Пыжику в темноте, шелестели и тянулись ветками к его щеке. Он подумал, сколько раз уже тут был и как хорошо знает это место. Лето делало его совсем нестрашным. Втроем они спустились, практически скатились по холодным мраморным ступенькам на пляж. Река лежала, без движения, и на песке, ни вдалеке, ни вблизи, никого не было. Деревянные скамейки и раздевалки стояли пустые, горы песка, которые завезли в начале лета, уже были плотно утрамбованы тысячей стоп. На пляже было пустынно и темно, только вода поблескивала в темноте. Андрюха подбежал к самой кромке, потом внезапно остановился. Ева, наоборот, не спешила подходить к воде, а пошла вдоль пляжа – но довольно быстро нашла место повыше и посуше, отстегнула свои босоножки и опустилась на песок. Одно колено она подтянула поближе к себе и обхватила его обеими руками – для короткой юбки поза была сложновата, но Еве она далась замечательно. Пыжик осторожно пристроился рядом. Скоро пришел и Андрюха – его веселость еще не прошла, и он плюхнулся рядом, напевая себе под нос «Не повторяя-я-я-яя-е-ца, не повторяяяя—яя-еца, не поовторяяяяя-ется такое ни-ког-да-а-а». Почему у Андрюхи застряла именно эта песня, Пыжик понятия не имел, но за ночь они прослушали это уже столько раз, что Пыжик всерьез думал, а не стукнуть ли его чем-нибудь. Наконец Андрюха замолк.