Интересно, были ли те, кого их собственные идеи свели с ума, думал Пыжик. Наверняка были и такие, кто не понимал, что это, о чем и откуда берется, и почему возникает, как жажда, как желание пойти в туалет, как секс – но ничем из этих трех оно не объясняется.
У него было такое чувство, как будто он столкнулся с чем-то большим и встал к нему вплотную. И теперь стоит ему посмотреть внутрь огромного прозрачного шара, т он видит картинку, чуть искаженную, но все-таки картинку, которую показывают ему слова. И он смотрит, касаясь обеими руками поверхности, смотрит и смотрит внутрь. Но он не знал, как записать его словами.
А идеи все плясали. И подгоняли его вперед, и он уставал бороться и воевать с ними. В какой-то момент ему стало казаться, что он борется с ними за себя. Что они забирают у него жизнь, жизнь, такую, какую он хотел бы вести – спокойную жизнь, ясную, где можно ходить с Евой гулять, и целоваться с ней у метро. Где не одолевают мечты, страхи, ни картинки, вымышленные и реальные, и все, что он сделал не так, не марширует там одним бесконечным театром теней. Чертов костер, думал он, тыльной стороной ладони стирая со щеки след ее поцелуя. Я становлюсь костром горящих и потухающих – подыхающих – идей. Сначала они пляшут, посмотрите-ка на них а потом смердят и дохнут, а потом, возможно, ни найдут кого-нибудь другого, более восприимчивого, кому сподручнее будет морочить собой голову.н иногда почти злился на них за это. Хотя скорее уж они умрут у него внутри. Он чувствовал, что они не уйдут – он не мог объяснить, как именно, но он это рано понял. Примерно тогда, когда они стали такими настойчивыми, что от них было никуда не деться. Примерно тогда, когда ему стало казаться, что его в буквальном смысле сейчас стошнит, если он не запишет на лист очередной след словесного гула, который живет у него внутри.
Сколько же всего живет у меня внутри, а. Почему никто об этом не предупредил? Оно стало понемногу обнаруживать себя, и теперь вот дошло до совершенного безумия, а мне что с этим делать?
Потому что временами ему казалось именно это – ему казалось, что идеи опрокидывают его в безумие. Что он подходит слишком близко к тем отсекам мозга, отсекам своей памяти, где спрятано что-то такое, к чему подходить нельзя. Что он шагает и шагает по границе между явным и неявным, между логичным и невидимым, и что он вытаскивает слова из воздуха – он писал и параллельно удивлялся, надо же, я и правда вытаскиваю из воздуха слова. Я их придумываю, чтобы окрасить то, что уже видел внутри. Я окружаю ими то, что не могу назвать. Надо только окружить так, чтобы они встали достаточно близко.
Он писал и думал – неужели мне предстоит быть ничем. Я ведь на самом деле ничто – не человек, а туннель, по которому текут слова. Передатчик, который настраивает на нужную волну чья-то рука, и он передает, передает, передает – с помехами и шипением, иногда и вовсе заглушая чистый сигнал, но все же стенографирует все то, что видит и слышит в этой белой полосе? Мне предстоит быть никем. Я только вытаскиваю из этой белой полосы сначала очертания людей – их головы, их плечи, их раздражение, их мысли, пустоту и холод их лестничных площадок, их спрятанную в шарф улыбку, цветы, которые они несут домой, а те уже поникли по дороге от холода. Мне предстоит сталкивать этих людей друг с другом, слушать их голоса, всматриваться в расстояние между ними, когда они говорят, мне предстоит думать сразу за них всех, носиться по веткам, как беспокойная птица, и пересаживаться из одной головы в другую. Мне предстоит плакать, и слезы это всего лишь топливо, всего лишь след от выхлопной трубы, который оставляет в воздухе этот паровоз. Это всего лишь знак, что я поработал на славу. Я ничего из себя не выжимаю – я только предоставляю дорогу. Только слежу, чтобы не разомкнулся контакт, и так думать о этом гораздо легче. Если контакт разомкнется, то мне придется самому, без помощи этих самых сигналов, тащиться к концу. Откуда я знаю, что персонажи должны сделать или сказать? Откуда я знаю, как оправдать их поступки, их жестокость, то, о чем они думают, просыпаясь по утрам – я-то думаю совсем не об этом. Но почти каждое утро, и каждый день, и каждый вечер, и даже каждую ночь я думаю о моей истории. Я не в силах посчитать, сколько раз в день она приходит мне на ум. Я не в силах даже сказать, выходит ли она оттуда вообще.