Он писал ручкой в блокноте – почти процарапывал страницу, сердился, потому что ему очень хотелось спать, и он предпочел бы бросить предложение прямо на полуслове. Но спать он все равно не мог – и поэтому сердито продолжал чертить свои тире, длинные, как палочки-выручалочки, и тянуть и тянуть фразу дальше.
Но редко, а потом все чаще, он все-таки уступал. Уступал напору слов, уступал стене, на которую натыкался внутри и у которой останавливался передохнуть, чувствуя тепло ее камней, каменную кладку, которая поддерживала его усталую спину, всю согнутую от бесконечного сидения за столом или на кровати, где он тоже мог писать, но только оперевшись на стену и сложившись в три погибели.
Он стал понимать, как много уходит слов перед тем, чтобы набрести на что-то по-настоящему значимое. На хорошее без оговорок, когда идешь и идешь через лес и внезапно оказываешься на опушке, и там светит солнце, и на тебя тоже светит, и ты пришел, и можно зажмуриться и поднять лицо вверх. Он стал слушать, как и куда текут слова.
Эта борьба была никому не видна. Он не рассказывал про нее, да никто бы и не понял. Может быть, понял бы Клоун, но больше он ему не звонил. Вроде видел кого-то похожего на него как-то на улице, подорвался посмотреть - а лиц оказалось совсем другое, и парень от него шарахнулся. - Ты че? - спросил тогда Андрюха. - Я ниче. Иногда Пыжик думал о том, до кого должны долететь его слова. Он был совсем не уверен в том, что они должны были вообще до кого-то долететь. Они не спутник Земли, и слова его вполне могли бы остаться в картонной папке, куда он имел привычку засовывать свои исписанные блокноты. Или в ноуте. Ему было стыдно потому, что он знал, тем внутренним знанием, которому особо не нужно никаких подтверждений – ему было дано больше. Больш, чем тем, кто шли на филологические факультеты, больше, чем тем, кто пили пиво и откидывали голову назад, говоря о классиках, больше, чем тем, что завистливо посмтривал на медаль на его шее. Больше. Всегда больше. Только что мне с этим делать? Он же видел, еще на олимпиаде видел, как они записывают старательно отдельные слова. Слова, которые могут им пригодиться. Ему было стыдно за мысль о том, что все то время, пока они спорили, ссорились, доказывали друг другу, что нет же, так лучше, вымарывали целые страницы и выдирали их из кольчатых тетрадей, пока им ставили незачеты и неявки, пока они отчислялись и начинали уже и не просто шутить про бутылку и стакан – он сидел все это время на горе из золота, и смотрел на них насмешливо. Сидел, и иногда устраивался поудобнее, потому что золото кололо ему задницу. Достаточно было только зачерпнуть – и вот. Оно было у него на ладони. Золото. И он знал, что эт золото. И знал, что оно там.
Не нужно было просеивать этот песок, не нужно делать что-то особенное, не нужно вдумываться ,не нужно долго мыть и мыть, надеясь намыть крупицу. Дет прямо в руки. Идет сразу. Почти сразу. Надо было всего лишь идти по этому бесконечному прозрачному коридору, и вертеть туда сюда головой, и рассматривать то, чт жило в порталах и арках. И картинка становилась все четче.
Ему было стыдно оттого, что он не лишен амбиций – и ему иногда, когда он писал, представлялись восторженные письма от читателей, и их комментарии, и даже лица, которые читают его так же внимательно, как он в детстве читал, откусывая от огромного яблока, кнжки, которые любил.
Откуда-то из ничего к нему услужливо придвигались фразы. Кто их придвигает и откуда они берутся, Пыжик понятия не имел. Он просто сидел на берегу своего воображения, как когда-то сидел на тумбе рядом с Андрюхой, и, обвив ее обеими ногами, смотрел на реку. Андрюха курил и пытался выпускать кольца дыма,и Пыжика это смешило, и Андрюху тоже, и он хрипло смеялся, вынимая сигарету изо рта. Иногда, шутки ради, он давал ее Пыжику, и тот пытался затянуться, но дышал всегда неправильно, и затянуться не получалось – рот и нос наполнялись дымом, и Андрюха отбирал сигарету обратно: - Дай, докурю! Эта упаковка последняя, у брата свистнул – думаешь, так легко их достать? Пыжик кашлял. - Вот дрянь, а. - Может, и дрянь, - миролюбиво соглашался Андрюха. На берегу Пыжикового воображения было тихо и безлюдно – молочный туман покрывал реку, которая текла мимо него, а может, и не текла – но он представлял, что там река, и он сидит на ее берегу, поставив подбородок на кулак, и ждет. И иногда что-то приходит. А иногда не приходит ничего.