Часть 3. Глава 7
Как у великих писателей это получается, подумал Пыжик с раздражением. Они сами открыли или кто-то им объяснил? Они тоже чувствовали перед собой эту дорогу, и нащупывали ее по метру, по два, по десять под ногой? Или писали просто затем, чтобы отвлечься? Провести перед званым вечером время, даму впечатлить, заработать денег. Вдруг они и правда все придумали. Просто придумали талантливо, умея прилаживать слова друг к другу, а он, идиот, поверил. И не просто поверил, а теперь вот пытается сделать так же. Было странно представлять, что они долго работали, писали и переписывали, а не просто взяли и отложили книгу, как яйцо, одним монолитом - она взяла и вывалилась из них сразу такая, от начала и до конца. Как у них это выходит? Как именно история двигается в определенном темпе, и вся конструкция не падает? Как мимо пролетают пятьсот страниц, а кажется, что тридцать? Как им удается регулировать этим педали газа и тормоза, и он вроде бы даже и знал, что они делают, своим внутренним ритмометром чувствовал это переключение передач, но все равно не мог сказать, как именно. Но, когда он оказался по другую сторону экрана, непонятно куда делось управление. Он оказался в пустоте перед коробкой передач. А как водить машину, он понятия не имел. Как страшный сон, который он когда-то видел – он сидит на водительском кресле, машина движется, а он понятия не имеет, как ей управлять. Как другие так уверенно держали руль? Как они знали, куда идти, и еще и читателей вели за собой? Что, с самого начала им было видно огромную табличку «Финиш»? Он бы хотел узнать, как. Потому что, когда машину начал вести он, та беспомощно петляла по дороге, заезжая то туда, то сюда, то вообще утыкаясь капотом в кучу песка, откуда ему приходилось ее долго выкапывать, отряхиваться и ехать дальше. Иногда она вообще не двигалась, он крутил руль и нажимал на педали, а она ехала - или стопорилась - сама, совершенно не принимая его, ватора, во внимание. Или неслась как истребитель, он он ошалело оглядывал открывающийся через окно вид. В другие дни он пытался сдвинуть машину, то есть текст, с места, а тот двигалась вперед резкими рывками, и забирал все левее и левее, или вообще останавливался, потому что въехал в тупик, и я что-то делаю не так, думал Пыжик , я точно что-то делаю не так, н не знаю, что. Я должен знать, но не знаю, думал Пыжик удрученно. Я должен уметь, но я не умею. Я должен понимать, но я ни черта не понимаю.-
Но я хотел бы так писать, подумал Пыжик. Как кусок жизни, вставленный в оправу. Вставленный в обложку. Я хотел бы писать так, и ничего не бояться. Не бояться, что я не смогу связать части, не бояться, что слова иссякнут, не бояться, чтобы меня увидели за этим текстом - чтобы я мог, если хочу, становиться абсолютно прозрачным. Ничего будет не важно, если я написал такой текст – ни моя лень, ни Ева, ни Андрюхины смешки, ни оценки, ни слова. Большие тексты испускают дыхание, как киты. Он чувствовал, как текст задыхается, и начинал задыхаться вместе с ним. Это так грустно – знать, что в твоей идее осталось мало сил. Что ты уже почти выписал ее всю. Что тебе не дадут больше. Тексты дохнут, как киты, подумал Пыжик. Только на берег не выбрасываются.
Я не знаю, как писать так. Вот в чем дело. Я не знаю. Я не знаю, как писать так, чтобы читателя хлопало по лицу замерзшей варежкой, чтобы пел гудок, чтобы читатель своими глазами видел, и своими ушами слышал, как ветер гуляет между ветками деревьев, и во дворе-колодце, и получается странный, свистящий звук. Я хотел бы, чтобы они поняли про одиночество, про то, как стынут мои ноги в этой чертовой общажной комнате, как никого нет в этом мире текстов, никого, кроме меня.
[КОНЕЦ]