Часть 1. Глава 7
Сезон олимпиад был в их школе особо опасным временем. Для олимпиад надо было выудить кого-нибудь из выпускного класса железной трехпалой лапой, а потом сжать и не отпускать, пока не удастся их запихнуть куда следует. Запихивали, конечно, с упоением – да и те, кто выступал в роли плюшевых зайцев с вмятинами на боках, особенно не сопротивлялись. Отличники въезжали в олимпиадную машину сами, буквально с ногами, чтобы изчезнуть не насколько месяцев, а то и лет. Иногда вплоть до самого выпускного, а иногда всего на пару недель, чтобы потом опять появиться на первой парте, с лицом еще более кислым, чем раньше. Всем остальным приходилось чуть легче – троечников брали редко, потому что у них в олимпиадную тему постоянно что-нибудь не влезало. То они писали как курица лапой, то активно сопротивлялись и выскальзывали из цепких учительских рук, то слишком много ошибок было, и отправлять «такое» на олимпиаду было опасно. Пыжик никак не мог отделаться от мысли, что школьники для учительского аппарата были чем-то вроде дров. Их надо было использовать по назначению, пока не отсырели, и делать это побыстрее. Выдергивали из-за парт их быстро и не церемонясь -то для городской спартакиады черт знает по чему (может быть, челночному бегу, думал Пыжик хмуро; нет в мире занятия более бесполезного, чем челночный бег), то для географии, то для плавания. Единственное, что его интриговало во всем этом – так это возможность вылететь из школьного мира. Почти вся его жизнь проходила в этой самой коробке, беленой снаружи, коричневой внутри. Андрюха называл этот оттенок «кофе, в который кто-то плюнул». Вылететь все-таки подмывало. Особо неважно было, как именно, но вне этой коробки точно был мир, о котором он, Пыжик, ничего не знал. Но, когда происходящее внутри коробки его особенно задалбывало, начинал интересоваться им все больше и больше. - Надеюсь, они меня никуда не отправят, - сказал он Андрюхе. - А почему они должны.. . – Андрюха откусил огромный кусок булки, которую ухватил на перемене. – Отпра…ить? - Да им, блин, только дай тебя куда-нибудь запихнуть, - сказал Пыжик раздраженно. – Не отвертишься. - Типа на историю, что ли? - Типа на литературу. - Почему на литературу? - Не знаю, почему, – огрызнулся Пыжик сердито. – Зинаиде в последнее время нравятся мои сочинения. Зинаидой звали их литературичку. Полное имя у нее было занозистое - Зинаида Михайловна. Оно ей, впрочем, подходило, потому что она сама была безнадежно старой. У нее были старые манеры – трогать себя за пуговицу кофты, вытягивать шею, которая шла гусиными складками. Она носила бежевые блузы, которые закалывала у горла огромной брошью. Брошь была похожа на что-то, что они в пятом классе лепили из глины, а потом сажали на клей. На самом деле Зинаиде было, наверное, лет сорок. Или пятьдесят? В Пыжиковой голове это было примерно одно и то же. Зачем она так впечатывала в себя старость, Пыжик особенно никогда не понимал. Но литература в ее исполнении тоже становилась занятием для безнадежно старых людей. Пыжик не мог себе представить, кем вообще могут быть эти люди, кому нечем бльше заняться, кроме литературы. Наверное, те, что выглядывают из-за поеденных жуками-короедами кафедр или прячутся в глубине запыленных библиотек – где-то там, где среди толстых томов никто не сможет их найти. И главное – это было Пыжику очень понятно, понятнее, чем кому-либо в классе – Зинаида совершенно ничего не чувствовала, когда говорила о книжках. Черт его знает, где была эта анестезия и куда попал укол – может, как раз в это морщинистое горло. Или в ее венах изначально было полное безразличие. Класса Зинаида как будто побаивалась. Когда они доставали ее окончательно, она покрикивала скрипучим голосом: - Тишина! Тишина!! «Нравятся сочинения» тоже было сильно сказано. Разве что в последнее время она прекратила так черкать их, жирно зачеркивая слова и поверх них сразу пиша новые. Может, потому, что стегать Пыжика метафорической хворостиной ей надоело.