— Я хотела помочь, — девушка чувствовала, что из-за растущего в горле кома говорить становится всё сложнее.
— Это как же?
— Электричество включить, например! У меня почти получилось! Я нашла подстанцию и... И это «Зеркало»!.. И... — она всё ещё сдерживала слёзы, но голос слишком сильно дрожал.
— А то без тебя бы не справились, да?! Или ты у нас опытный электрик? Или специалист по компьютерным системам секретных комплексов?
Армитаж говорил совсем негромко, но каждый его упрёк звучал раскатом грома.
Она хотела быть полезной, но, кажется, её помощь просто никому не была нужна. Это ли не определение «бесполезности»?
— Или ты сбежала вниз в одиночку, чтобы мы весело провели время, пытаясь тебя отыскать?
Ну, вот и они — слёзы, которые уже никак не сдержать. Давно ей не было так паршиво.
— Я никого не просила идти за мной! — вскрикнула Кайдел, поворачиваясь к выходу.
— Сбежишь снова, и я больше не побегу за тобой.
Девушка остановилась у двери, но так и не смогла обернуться, хотя чувствовала на себе взгляд Хакса. Она до боли реалистично представила разочарование и раздражение в его глазах, поэтому, помедлив несколько секунд, рванула вперёд. Рюкзак и карта остались у Армитажа, но плевать — Кайдел слишком хорошо запомнила прочерченную собственной рукой дорогу на схеме комплекса, чтобы заблудиться.
Она всё ещё была в его куртке — что ж, если лампа всё-таки погаснет, то умереть от холода в подземном лабиринте ей не суждено.
***
10 лет назад
— Бедная девочка...
Рей разбудил незнакомый женский голос — слишком высокий, почти писклявый, от которого девочке захотелось заткнуть уши, но ослабленное тело почти не слушалось. Даже собственные веки казались ей неподъёмными — видимо, препараты, на которых её держали, забирали не только боль, но и все жизненные силы.
— Как же она теперь? — продолжала говорить незнакомка. Судя по звукам, она мыла пол в палате — значит, уборщица. — Это же вся жизнь искалечена...
— Что ты к ней привязалась? Твой ребёнок, что ли? — ответил другой голос — грубый и прокуренный, но тоже женский.
— Да как ты можешь? Она ведь родителей потеряла. Да ещё и калека теперь.
Швабра стукнулась о ножку больничной койки, но Рей не шелохнулась, притворяясь спящей. Она уже несколько раз приходила в себя и знала о произошедшем — успела наглотаться слёз, прокричаться и, в конце концов, в очередной раз отключиться. Врачи, медсёстры, какие-то люди из социальной службы — все успокаивали её, как могли. Слова сочувствия чередовались с обещаниями помочь — кажется, звучала какая-то чушь о будущем и о жизни, которая впереди. Рей смотрела в их лица, но видела только беспомощных лжецов, которые сами с трудом верили в собственное враньё.
— Я тут уже много лет работаю — повидала достаточно, — ворчала вторая женщина, подойдя к окну. Щёлкнула задвижка, и страницы оставленной кем-то газеты зашуршали на сквозняке.
— Ты слишком жестока... — уборщица выжала тряпку и снова кинула её на пол.
— Я единственная, кто говорит правду, — сказала вторая женщина, чиркая спичкой — через несколько секунд Рей почувствовала запах сигаретного дыма.
— Вот приходят все такие плакальщики с грустными лицами, за ручку держат, сочувствуют из последних сил. А потом смена заканчивается, и всё — расходятся наши скорбящие по домам к своим семьям.
— Тут нельзя курить.
Звук скользящей по полу тряпки стих.
— Ну так пожалуйся на меня.
В ответ уборщица только громко вздохнула и продолжила вымывать пыль из углов.
— Они ведь и правда жалеют, прям как ты, — продолжала свою философскую речь вторая. — Только грош цена всей этой показухе, потому что пожалели да забыли, а ей вот что? Теперь дорога только в детский дом. А потом будет, как тот мужик на коляске у продуктового. Что у него там на картонке написано? Что он ветеран? Вот. Его ведь тоже жалели, а теперь сидит, побирается. Потому что по одиночке все добренькие, а все вместе — сраное общество, которому нужны сильные да полноценные.
— А ты то сама что? Не общество? — голос уборщицы становился всё выше от негодования.