— Ты же понимаешь, что там может быть вообще нихера не слышно? Если они спрячут...
— Прости, я спрашивал твоё мнение? У нас хорошая аппаратура, так что просто делай свою работу. Молча!
Один из голосов принадлежал Дэмерону. Мужчина был раздражён и взволнован, поэтому обращался к подчинённому, едва не срываясь на крик. Дальнейший разговор расслышать не удалось — говорившие ушли из прилегавшего к кладовке помещения, поэтому Кайдел вернулась на своё место.
В красках описав Брендола Хакса и его сыновей, автор статьи перешёл к пересказу обстоятельств смерти Тейна. Юношу нашли застреленным у порога его собственного дома. Однако после долгого расследования дело закрыли — единственным подозреваемым был Армитаж, но улик против него оказалось недостаточно.
В следующих пяти объёмных абзацах главный редактор КорусантРевью приводил собранные им лично доказательства вины Армитажа — в большинстве своём это были слова соседей и друзей семьи, в очередной раз подтверждавшие сомнительные связи парня с преступным миром столицы. Кто-то слышал, что... Кто-то видел, как... Кто-то кому-то что-то рассказывал о...
От того, как старательно автор натягивал сову на глобус, Кайдел одновременно почувствовала тошноту и желание расхохотаться в голос.
«Знаешь, я ведь тот ещё подонок»
Это были слова самого Хакса.
Кайдел ничего не знала о его прошлом. Она не хотела верить притянутой за уши статейке — не хотела и не могла, ведь от каждого «аргумента» автора разило предвзятостью и самоуверенностью журналиста-разоблачителя. Но разве парень сам не говорил ей, что он плохой человек? Злодей. За этими словами скрывалось нечто большее, чем нелюбовь к нынешней работе.
Девушка несколько раз перечитала абзац, завершавший статью, прежде чем скомкать листы бумаги в ладонях. Целью расследования главного редактора КорусантРевью был вовсе не Армитаж. Автор статьи хотел обличить продажных судей и бесполезную полицию — систему, жертвой которой уже стали Рей и Кайдел.
«Нет никаких сомнений в том, что погрязшая в коррупции судебная система в очередной раз показала своё уродливое лицо и позволила человеку, хладнокровно убившему собственного брата, остаться на свободе. В стране, где закон остаётся лишь удобным инструментом в руках отдельных личностей, никто и никогда не будет в безопасности.»
***
Угловатый Опель Kadett оказался не просто тарантасом — он был звонкой, шумящей развалюхой, у которой даже капот держался на честном слове, а дверь багажника сама собой открывалась на скорости выше пятидесяти километров в час. Джесс, однако, совершенно не смущалась Кетанны (так
девушка называла свою машину). По дороге она рассказала Рей, что считает её личным талисманом на удачу. О смене автомобиля не стоило и говорить — Опель ещё не склеил ласты окончательно, а значит ехал, едет и ехать будет.
Когда Джесс притормозила на нужном перекрёстке, у обочины, опираясь на припаркованный байк, уже ждал Бен.
— Да ладно? Свидание? Здесь? — начальница с удивлением глянула на двухэтажный дом престарелых, закрытый на реконструкцию. Судя по всему, уже года два как закрытый.
— Да... Бабулю навестить, — нервно отшутилась Рей и тут же выскочила из машины, аккуратно прикрыв за собой висящую на соплях дверцу. Она ещё раз наклонилась к открытому окну и махнула рукой, выдавив из себя подобие улыбки. — Спасибо, ты меня очень выручила!
— Обращайся, внучка, — Джесс рассмеялась и махнула ей в ответ.
Кетанна исчезла за поворотом, и Рей подбежала к ждавшему её Бену.
— Привет, я...
— Я всё знаю, — не дав девушке опомниться и перевести дух, он подхватил её под локоть и повёл ко входу в тот самый дом престарелых со странным названием «Дорога Пилигрима».
Прежде чем переступить порог, Рей заметила полицейскую машину, припаркованную на другой стороне дороги. Стражи порядка напряжённо следили за каждым их движением, но продолжали сидеть в автомобиле.
— Бен, там полицейские... — тихо сказала девушка, заходя в здание.
— Они ждут, не беспокойся, — Бен шагнул вперёд, и по ушам резанул протяжных скрип половиц.
Дом престарелых «Дорога Пилигрима» действительно нуждался в реконструкции и капитальном ремонте. Всё внутри буквально рассыпалось от одного прикосновения, если не взгляда. Казалось, что развешенные по стенам пейзажи и натюрморты вот-вот рухнут прямо на выцветшие кресла — вместе с гвоздями, на которых висели, и отклеивающимися обоями в горох. Освещение работало только в небольшом холле, поэтому единственный тёмный коридор, уходивший вглубь здания, выглядел чуть ли не проходом в угольную шахту.