Что-то хрустнуло. Чувствуя себя так, словно во всем теле медленно крошатся в песок его кости, Мринн шагнул вперед. Тварь немедленно отреагировала на нового противника, оценила его и признала опасным. Все подвижные червеобразные отростки на ее теле вдруг направили свои концы к Мринну, и с них сорвалась волна того же прозрачного синего огня, только не отдельными клочьями, атакующими разом множество целей, а единым солитоном, вобравшим в себя всю мощь этого вида боевой магии. В нем бессильно гасли трассеры очередей, а вольфрамовые сердечники пуль распадались бенгальскими огнями, искрами плазменной сварки. Огонь прянул вперед, почему-то миновал свою неуловимую цель, прозрачно-искрящейся волной прокатился до самого конца туннеля и удалился во тьму большой каверны. Странное дело — он словно бы погряз во мраке, не осветив и пяди стен или потолка.
Мринн никак не успевал увернуться от волны, даже на сверхскорости, однако за миг до того как его поглотило бы бушуюшее сапфировое плямя, он сделал что-то, чему внятного названия не дал бы и сам. Он словно обернулся вращающейся дверью, если попытаться подобрать человеческую аналогию, и в эту дверь со всей дури ухнул разбежавшийся противник, а дверь, провернувшись, еще и как следует поддала ему под зад.
Еще один скользящий шаг. Лич неимоверно удлинившейся рукой в обрывках собственной кожи схватил тварь за горло, рывком подтянул себя к ней и… обернулся языком чернильной тьмы, клубом беспросветно-черного мрака. В тоннеле было и так темно, но эта тьма была чем-то иным. Казалось, она разом вмещает в себя даже и свет, потому что неким невообразимым способом освещала пространство — будто Мринн явился огоньком огромной свечи. Черной свечи.
Затем этот огонек коснулся твари, и она без следа канула в него, как песчинка в чернильницу писаря, растворилась, как сахар в крутом кипятке. Мир моргнул, а на изъеденный ноздреватый пол бессильно опустилась фигура лича с обгорелыми обрубками крыльев.
Несколько тягостных секунд недоуменно глядели разбросанные бойцы на него, не в силах осознать, что все уже кончено. Впрочем — нет. Только-только радость и облегчение начали разгораться в их взглядах, как позади послышался некий звук. Звук был таков, что в людях встрепенулось что-то додревнее, архетипическое — так, наверное, вздыбливалась шерсть на загривке мохнатого пращура, услышавшего ползущее под его деревом нечто. Невыразимо отвратительный, мерзкий, сосущий влажный всхлип, настолько далекий и чуждый всему живому, что показался абсолютной антитезой таким понятиям, как жизнь, радость и тепло.
Спустя миг из-за поворота туннеля, выводившего к темному озеру и зловещей стене с глифами, вылетела волна вставшей на дыбы воды. Воды ли? Скорее, жадной, жаждущей тьмы, жидкой концентрированной боли, дистилята абсолютного страдания. И никто из группы не успел и пошевелиться, как волна рывком поглотила их всех. Лис еще успел подумать: 'Разбудили…', после чего его сознание померкло задутой свечой.
Где-то вдали, в пещере на склоне высокой горы, раздался отчаянный крик, что-то золотисто-белое мелькнуло и пропало, а камень еще пару секунд колыхался упругими волнами отдачи.
59
В ЦБУ было не особенно тихо, вечный шелест вентиляторов, голоса людей, клики клавиш и еще десятки и сотни прочих шумов сливались в общий приглушенный гул, по тону которого легко можно было судить о текущей обстановке. Но работающим в зале боевого управления он был уже так привычен, что считался тишиной. И потому вскрик одного из операторов не остался незамеченным. Поскольку главный экран ничем серьезным занят не был, оператор счел возможным вывести на него увиденное.
С многометрового экрана высокой четкости словно бы прыгнула людям в лицо стремительно увеличиваемая спутником картинка. Продукт шестого передела, камера сверхвысокого разрешения позволяла читать книги на земле, и тем ярче представала перед людьми потрясающая воображение картина. Что им были сейчас все учащающиеся толчки, грозившие слиться вскоре в одно непрерывное землетрясение, когда где-то там происходило такое?
…протянулась на сотню с лишним километров свивающаяся в кольцо полоса света чистых спектральных цветов, горизонтальная радуга без дождя, застывшая aurora borealis немыслимой чистоты и интенсивности, настоящая музыка в свете. Эх, видел бы Скрябин это грандиозное действо! Вот она, мистерия материи и духа!