— Да.
— Поиск?
— Нет.
— Почему?!
— Как только было завершен осмотр места, я отдал приказ сжечь этот остров целиком. Три 'Пустоши' и шесть мегатонн. Вероятность выживания чего-либо — минимальна.
Лантир не стал терять время, говоря что-нибудь наподобие 'ты параноик' или 'зачем', он сказал лишь:
— Жертвы?
— Нет. Остров был не заселен, только энергостанция в проливе, дежурных сняли вертолетом, спецгруппу тоже. Все, и летчики в том числе, и их машины, сейчас в особой изоляции. Генераторы разогнаны до ста тридцати процентов, начат авральный монтаж новых.
— Ага, бланк-сообщение по своим каналам я уже получил. Посмотрим… Так…
— Да брось, сейчас не это важно. Придется нам все-таки ставить технику на поток.
После этой фразы Лантир на несколько минут застыл совершенно неподвижно, глаза полуприкрыты веками, лишь по ушедшему в себя взгляду можно было догадаться, какая работа идет внутри.
— Мы не сможем соблюсти секретность. Никак.
— Отчего же? Общество займут совсем другие проблемы, нежели резкий рост выпуска самолетов и ракет.
— Но не экспоненциальный же. Ладно. Официально объявишь войну?
— Да. Завтра я выступлю с обращением. Почву Вершин за эти годы хорошо подготовил, семена лягут как нужно.
— А какова будет плата за поток?
— Вот ты и выяснишь.
Несмотря на все самообладание, мурашки пошли по спине Первого запреда ПП ВС Империи. Он в эту минуту приобщался к чему-то столь значительному, столь грандиозному, что воображение пасовало, подкидывая лишь какие-то бессвязные картины из фильмов.
— Он будет ждать в Туруханске, в одном из залов Северной плети. Летишь через час.
— Вот кстати, всегда думал, почему Плеть началась именно отсюда?
— Он тогда что-то буркнул про Усатого и ссылку, но никто не понял. Император никогда не был в Туруханске, самое ближнее — в Красноярске. Очередная загадка. Спроси, если не забудешь. Удачи!
И Лантир, встав из кресла, медленно и гортанно произнес строки давно умершего поэта, полные неистовой чеканной гордости:
– 'Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей!'
А Император ответил ему столь же сильно и тяжело, ставя ударение на каждом слове:
– 'Правду мы возьмем у Бога силой огненных мечей!'
32
Солдаты шли по коридору госпиталя, обмениваясь свежими новостями.
— Ты слышал, в грозу два придурка из ДОТов спаслись?
— Ха, да про это весь УР знает!
— Эй-эй, я только сегодня из палаты. Что там было?
Дружное ржание.
— Цемент полный! Ты понял, сидят они в каземате, и тут ка-ак жахнет, молния пробила все перекрытия зараз. Они глядь — в потолке дырка. ДОТ-то на подпоре стоял, значит, воздух туда свистит, а они от страха аж обделались. Ну, один и зачерпнул рукой свое собственное — и в дыру с размаху. Заткнул, значит, не будь дурак. А там и второй подключился. Так и выжили. Их когда забирали, там такое было — мама не горюй.
Беседующие только собирались вновь засмеяться, как позади раздался некий звук, и был он столь ужасен, что у них волосы на всех частях тела мгновенно встали дыбом. Рефлекторно отпрыгнув к стенам коридора, солдаты обернулись и имели честь лицезреть пролетающего мимо них лейтенанта во всей своей четырехсоткилограммовой броне. А там, откуда он вылетел, в неуловимо короткий момент времени в проеме двери воздвиглась апокалиптическая фигура.
Лейтенант видел больше. Когда взбесились датчики, показания на экранах скакнули сначала в заоблачную высь, а потом все разом обнулились. Сержант Михаил Швальцман умер. Медицинская автоматика сразу же задействовала дефибриллятор, адреналин, и еще кучу каких-то непонятных действий. Но тщетно, тело даже не дергалось от разрядов, словно он умер неделю назад. Лейт подошел к баку, чтобы в крайний раз взглянуть на своего бойца, приблизил лицо к стеклянному блоку — и отшатнулся назад.
— Док, смотрите!
Но тот и сам уже прикипел взглядом к экранам. А посмотреть было на что. Тело в баке было неподвижно, но плоть словно бы кипела, усыхая на лету. Буквально в минуту глаза запали глубоко вовнутрь, страшная худоба иссушила лицо, а посеревшая кожа четко обрисовала скулы и челюсти, натянувшись до барабанного скрипа. Та же метаморфоза произошла и с телом. Оно стало выглядеть так, словно несколько лет пролежало в формалине. Могучие мышцы сержанта превратились в вяленые полоски, туго обмотавшие ясно различимые кости. Ребра было можно не только пересчитать — за них можно было ухватиться.
— Что за хрень?! — придушенно просипел лейт, обращаясь ко всем присутствующим, но те были ошарашены не меньше. Потом неясное предчувствие заставило его повернуться обратно. Тварь в баке — а он как-то сразу понял, что это именно тварь, — открыла глаза, принявшие удивительный изумрудно-зеленый цвет, повернула голову и глядела теперь прямо на него. Холодный огонь этих глаз парализовал лейтенанта, он даже не пытался пошевелиться и лишь с болезненным любопытством смотрел, как легким непринужденным движением тварь разрывает держащие захваты, искорежив попутно толстенную раму, подходит к смотровому окну с той стороны и вплотную приближает свое черепообразное лицо, обтянутое пергаментом кожи. Бесконечно долго длился этот взгляд. Лейт даже не заметил, как тварь положила костлявые ладони на стенки — и весь металл бака разом стал обжигающе-холодной жидкостью, вместе с раствором обдав его волной до колен.