Сколько он пробыл здесь? Бог весть, может эоны, а может и наносекунды, само понятие времени было здесь бессмысленно, поскольку абсолютно ничего не происходило. Один огонек казался хорошо знакомым, второй же вызывал чувство смутного восторга, словно бы он когда-то мог летать, парить над пиками крыши мира. Он осторожно прикоснулся к знакомому огоньку — и тот коротко дыхнул жаром домны, а затем мгновенно объял всю его суть, взревев треском огромного костра, клубом бело-рыжего пламени. Тьма чуть потеснилась, принюхиваясь к нежданному гостю, потом вдруг уплотнилась вокруг, сжала тугими удавьими кольцами так, что перехватило дух, и начала сдавливать ледяные объятия.
Он не поддавался, подперев вольфрамовые щиты отрицания алмазными копьями непреклонности. Опять он знал, что может пропустить тьму сквозь себя, это ничем ему не повредит — но вот второй огонек, застывший внутри в ожидании исхода схватки, будет навсегда потерян. Он не знал, что это, но чувствовал, что огонек важен для него настолько, что лучше рассыпаться в звенящие каленые брызги, чем позволить тьме унести его. Тьма давила тысячетонным прессом. Давила неистово и упорно, зная, что в этом ее царстве результат заранее предопределен, и скорый конец сопротивления неизбежен.
Неизбежен? Предопределен? Пламя обернулось короной неистовой звезды — самая суть его восставала против этих понятий. В его внутреннем пространстве им не было места! Он ненавидел их, эти оправдания слабости, эти начала заранее обреченных дел. Ненавидел? Да!
Ненависть! Обретя опору, прошитое черными нитями пламя взвилось еще выше, разрывая стальные объятия. Тьма несколько отступила, опешив, и ярящийся огонь высветил очертания исполинского колеса, надетого на его плечи тяжким подобием рабских колодок. Колесо медленно вращалось и влекло его за собой, прокладывая путь среди таких же смутных громадин. Каким-то образом колесо одновременно являлось прозрачной соленой бусиной, застывшей слезой вечности, нанизанной на нить провидения в ряду тысяч и миллионов одинаковых товарок. Ожерелье…
Вот это было абсолютно невозможно терпеть! Куда там боли! Он рванулся всей силой, и даже немного сверх того, забился бешено в незримых оковах, раскачивая, разбалтывая ненавистное колесо, его опалило дыханием льда, обсидианово-острые грани врезались, выводя боль на неведомый раньше уровень, какие-то твари вгрызлись в самое нутро, выедая нервы заживо — но все это не имело никакого значения. Так не должно было быть, он просто не мог быть рабом колеса, и выбор здесь отсутствовал по определению. Исчезла, сгорела, развеялась в титаническом усилии вся окружающая вселенная, он сам без остатка стал этим рвущим основы бытия усилием — и в какой-то момент ощутил легчайший, почти неслышимый треск. Откуда только силы взялись! Рывок следовал за рывком без остановок, он бился и рвался, раскачивал и тянул, и чуствовал, как сгорает в этой битве, как собственный огонь меняет его до неузнаваемости, совершая над каждой частичкой естества великое таинство преображения. Сорвался с обожженных губ трудный, вывернутый наизнанку хрип:
— Л-ламил-лугна!
А потом он почувствовал, что пора, и легонько повел плечами, отчего колесо оглушающе треснуло напополам и с обреченным звоном рассыпалось хлопьями сухого серого пепла. Голос вроде человеческого сдержанно колыхнул пространство инфразвуковым басом:
— Свершилось.
И все исчезло. Сгинуло без следа видение Ожерелья, и он вновь повис в неопределенной тьме. Только пляшущее пламя, которым он теперь являлся, перевитое просверками черноты, застыло в неустойчивом равновесии. Ничего еще не было решено. Но он знал, что первый, самый трудный шаг сделан, и наградой стало знание следующего. Жутко изогнулся огонь кривой улыбкой, складываясь в объемный Знак Разрушения — и тьма в ужасе попятилась, вспомнив вдруг, что и она конечна.
Он научился ломать — теперь следовало научиться строить. Но как? Впрочем, особого выбора не имелось, единственным, что существовало здесь, был второй огонек. Он приблизился к нему, странным образом глядя внутрь самого себя, и так же осторожно прикоснулся к нему. Взметнулось сияние, и с неодолимой силой вобрало его вовнутрь… Он падал в искрящемся молочном тумане, края которого завивались в бесконечный тоннель, а вокруг него плясали и кривлялись разрывающие душу видения. Сначала он просто глядел на них, не понимая, почему так больно и душно, но вскоре начала просыпаться память.