— Это рулевое весло! — объяснил Норман и помог мне высвободиться.
Над нами прыгали зазубренные концы двух бревен. Толстенное веретено весла и привязанный к нему для прочности брус — запасная мачта — сломались, и широченная лопасть опять волочилась на веревках за кормой, болтаясь, будто хвост сердитого кита, но Карло, Сантьяго и Норман тотчас бросились ее вытаскивать, Абдулла в это время в одиночку воевал с всплывшим на воде плотиком, а я возился со стокилограммовой бочкой, которая сорвалась со своего места под мостиком и грозила натворить бед, если не оттащить ее подальше от бушующих на корме каскадов.
Ночью, когда я вышел на вахту, Абдулла доложил, что теперь нас окружают добрые волны-исполины без маленьких злых волн на спине. «Ра» переваливала через гребни размеренно и спокойно; сломанное левое рулевое весло заменили два малых гребных весла. Посветив на волну карманным фонариком, можно было разглядеть кальмаров в толще воды, как за стеклом музейной витрины. Египетский парус отчетливо вырисовывался на фоне мерцающих просветов в облачной пелене, но горизонт оставался незримым во мраке, а то, что казалось звездочками на краю неба, на самом деле было всего только светящимся планктоном, могучий вал поднимал его вровень с нашими глазами.
Со странным чувством принялись мы на другой день распиливать наш новенький плот… Норман посмотрел на меня, я — на него, и я невольно помешкал секунду, прежде чем пропороть пилой брезент и пенопласт. И вот уже мы, стоя по колено в воде, втроем сокрушаем наше единственное спасательное средство.
— Люди подумают, что мы спятили, — усмехнулся Юрий. — Нас никто не поймет.
Но мы основательно взвесили наше решение и приняли его единогласно. Плотик распилили на полосы шириной с папирусную связку, укрепили их под водой на затопленной палубе, и случилось чудо. Корма приподнялась так, что управлять лодкой стало легче, и волны опять прокатывались под нами, вместо того чтобы врываться в нашу ванну.
Это событие заслуживало того, чтобы его отметить. Ведь мы не знали, что море все-таки проберется на палубу и кусок за куском смоет пенопласт с папируса. Как будто Нептун хотел нам сказать: «Бросьте эти штучки. У людей фараона пенопласта не было». Радость наша недолго продлилась. Ладно, зато мы освободили кормовую палубу от опасной нагрузки.
Девятнадцатого июня мы оказались в таком месте, где основное течение сталкивалось с отраженными от береговых утесов струями, и беспорядочная волна превратила поверхность океана в нечто несусветное. Палуба «Ра» колыхалась, как одеяло, и кое-где сухой папирус вспучивался буграми. Между мачтой и каютой, где обычно двое могли пройти бок о бок, теперь и одному-то человеку надо было глядеть в оба, чтобы прошмыгнуть, а щель между мостиком и каютой смыкалась, словно челюсти щелкунчика. Сядешь в каюте на два ящика — они так и норовят тебя ущипнуть. Лопнул один кувшин, и из него, на радость Сафи, высыпались орехи. А из другого кувшина, который долго терся о соседа, через дыру в боку вытекла вся вода.
Мы починили левое рулевое весло и спустили его за борт, стоя по пояс в бурлящей воде, но оно вскоре сломалось, так что лопасть болталась на веревках за кормой, а развернувшийся парус застиг врасплох Карло и Сантьяго, которые набирали воду из бурдюка, и бросил их на фальшборт. Быть бы им за бортом, если бы не страховочные концы. Здоровенная летучая рыба приземлилась на палубе и долго плавала в пруду на корме, ловко уходя из рук Абдуллы, пытавшегося ее поймать.
Возясь с веслами и парусом, я сильно ушиб руку, и она еще болела, когда я ночью поднялся на мостик, чтобы сменить Сантьяго. Он молча показал на огонь с левого борта. Крепко держась за перила и расставив ноги для устойчивости, мы вместе всматривались в мрак. Острова Зеленого Мыса? Нет, судно. Оно шло прямо на нас. Замигали сигналы. Слишком быстро, чтобы мы могли их прочесть, но было ясно, что нас о чем-то запрашивают.