— Новенький, — Кор-Дум ткнул пальцем в Лекса. — Определи в седьмой барак. Работать начнёт с завтрашнего утра. Если сбежит — ты ответишь. Головой.
Детина — его звали Хрыч, как Лекс потом узнал — окинул его оценивающим взглядом и криво усмехнулся, обнажив щербатые зубы.
— Доходяга. Много не наработает. Но кристаллам всё равно, они любых сосут. Месяц — и готово.
— Работай, Хрыч, — оборвал его Кор-Дум. — И без фокусов. Этот парень мне нужен живым подольше. Понял?
Надсмотрщик удивился — видимо, хозяева редко интересовались судьбой отдельных рабов, — но кивнул.
Дворф повернулся к Лексу.
— Завтра утром приеду, проверю. Не подведи.
И уехал, оставив его одного на краю поля смерти, рядом с надсмотрщиком-человеком, который смотрел на него как на кусок мяса.
— Пошли, — буркнул Хрыч. — Покажу, где жить будешь. И сразу запомни: если дёрнешься — шкуру спущу. Здесь я закон. Мой закон.
Барак номер семь оказался длинным сараем, грубо сколоченным из неструганых досок. Воняло здесь так, что глаза слезились — потом, мочой, немытыми телами и тем самым кисло-сладким запахом, которому Лекс тогда не знал названия. Теперь узнал — так пахнет смерть.
В бараке было человек пятьдесят. Они сидели на нарах, лежали, стояли у стен — и все как один смотрели на него. Глаза у них были… пустые. Совершенно пустые. Как у людей, которые уже смирились со своей участью и ждут только смерти. Ни гнева, ни надежды — только тупая, животная покорность.
— Свободное место вон там, — Хрыч махнул рукой в угол, где на нарах оставался небольшой промежуток. — Завтра подъём до рассвета. Работа до заката. Перерыв на обед — один раз. Если упадёшь — поднимут кнутом. Если не встанешь — закопают тут же. Вопросы?
— Сколько здесь работают? — спросил Лекс, стараясь запомнить каждую деталь.
Хрыч усмехнулся.
— По‑разному. Кто месяц, кто полгода. Один псих продержался почти два года. Но он теперь не человек — овощ. Лежит, пускает слюни, но живой. Хозяин держит его для интереса — смотрит, сколько можно выжать из человека. Типа эксперимента.
Лекс кивнул.
— Понял. Спасибо.
Хрыч удивился — видимо, благодарность от рабов была редкостью. Пожал плечами и ушёл.
Лекс прошёл в угол, куда ему указали, и сел на свободные нары. Доски были жёсткими, солома кололась и пахла плесенью, но после клетки в фургоне это казалось почти роскошью.
К нему подошёл мужик лет сорока, с обожжённым лицом — правая щека и шея были покрыты коркой запёкшейся крови и какой‑то сомнительной мази.
— Новенький? — спросил он, присаживаясь на край его нар.
— Новенький, — подтвердил Лекс.
— Меня Зураб зовут. Был кузнецом вольным в деревне под Стальным Шпилем, пока не попал в долги к эльфам. Теперь вот здесь, в гостях у Хрыча. А ты кто?
— Лекс. Инженер. Тоже вольным был.
Зураб хмыкнул, разглядывая его с новым интересом.
— Инженер? Это который механизмы чинит? Повезло тебе. Может, заметит хозяин и заберёт в мастерскую. Там жить можно.
— Заметил уже. Сказал, если хорошо работать буду — заберёт.
— Повезло, — повторил Зураб с ноткой зависти. — А пока работай осторожно. Кристаллы не любят, когда к ним с силой лезут. Они сами тянут. Чем больше отдаёшь — тем больше тянут. Надо научиться отдавать понемногу, не всю силу сразу. Тогда дольше проживёшь.
— А как это — отдавать? Как это работает?
Зураб пожал плечами.
— Сам поймёшь, когда первый раз кристалл тронешь. Это как… как будто из тебя кровь сосут. Только не кровь, а что‑то другое. Жизнь, говорят. Силу.
— А ты сам? — спросил Лекс. — Давно здесь?
— Два года. — Зураб махнул рукой. — Раньше в кузнице работал, вольным. Деревня наша за лесом стояла, Три Дубравы называлась. Хорошая была деревня… — голос его дрогнул. — Жена Дарина, дочка Любава… когда эльфы пришли, я в тот день в городе был, по делам. Вернулся — одни головешки.
Он запнулся, сглотнул.
— Дочку Любавой звали, пять лет всего. Я ей перед уходом деревянную куклу вырезал, зайчика. — Зураб машинально похлопал себя по груди, там, где под грязной рубахой угадывался небольшой твёрдый предмет. — Когда вернулся, нашёл эту куклу в золе… обгоревшую, но целую. До сих пор с собой ношу. На память. Дарина ждала второго, мальчика, хотели Бориславом назвать…
Он замолчал, уставившись в стену. Лекс не стал расспрашивать дальше. Он и так знал, что такое потеря. Ромка не был его сыном, но был другом, братом, и его смерть до сих пор жгла изнутри.