Малой, сидевший у костра, покраснел до корней волос.
— Ничего я не орал! — возмутился он. — Просто… удивился.
— Ага, удивился, — поддакнул кто-то из сталкеров. — А когда в реку сиганул, тоже удивился?
— Там берег был близко!
Все рассмеялись — впервые за долгое время. Смех звучал странно в этих древних стенах, но он был нужен. Как глоток свежего воздуха.
Эрвин, сидевший у огня, улыбнулся и заговорил:
— А знаете ли вы, дети мои, что у дворфов есть древний обычай — Пир Перемены?
— Это когда пьют и едят? — спросил Шило.
— Не только, — усмехнулся старик. — Это обряд инициации. Когда молодой дворф достигает возраста пятидесяти лет, он обязан покинуть родной клан ровно на один год и отправиться в странствие. Прожить среди другой расы — людей, эльфов, гоблинов, даже драконидов. Изучить их обычаи, ремёсла, образ мыслей. За год он должен своими руками создать нечто полезное для чужого народа, а по возвращении представить старейшинам отчёт и изделие, в котором будут воплощены полученные знания.
— Зачем это? — удивился Малой.
— Чтобы приносить в клан новые знания, новые технологии. Чтобы понимать, что «чужаки» — не обязательно враги. — Эрвин вздохнул. — Кор-Дум, я думаю, прошёл такой Пир. Потому он и оказался среди нас, людей. Потому и сына учит по-другому. Не замыкаться в клане, а смотреть шире.
Айрин слушала и думала о Кор-Думе. О Грыме, который остался в Старом Городе, в безопасности, но совсем один. О том, как старый дворф, уходя, обнял её и сказал: «Ты держись тут, девочка. Если что — кричи. Горы нас услышат». И про бывшую жену пошутил, как всегда.
Она улыбнулась, вспоминая.
Кто-то из сталкеров тихо запел. Ингрийская колыбельная — та самая, что когда-то пела Айрин в бараке, убаюкивая себя от страха:
«Спи, дитя, за окном метель,
Волки воют на луну.
Я сплету тебе кудель,
Убаюкаю одну.
Ветер стихнет на заре,
Солнце выглянет из туч.
Ты проснёшься на заре,
Встретишь новый день, как луч».
Голоса звучали тихо, но уверенно. Айрин слушала и чувствовала, как эти люди — сталкеры, беженцы, бывшие рабы — становятся ей почти семьёй. Они пришли сюда разными, но сейчас, в этом каменном мешке, их объединяло одно: они выжили. И должны выжить дальше.
Поздно ночью, когда все уснули, Айрин вернулась в медицинский отсек. Снова села у капсулы, обхватив колени руками. Смотрела на Лекса.
— Ты бы посмеялся, наверное, — шепнула она. — Сказал бы, что богов нет, а есть только мы и наши руки. Что вера — это опиум для народа. Но людям… им нужна вера. И ты сам стал этой надеждой.
Она вспомнила, как они сидели на крыше в Механосе, слушали песни внизу, смотрели на звёзды. Как он учил её готовить, как показывал символы Древних. Всё это казалось таким далёким, почти нереальным.
— Только очнись, — прошептала она. — Пожалуйста.
Капсула гудела ровно, не отвечая.
Она посмотрела на дверь, за которой — темнота туннеля, уводящего в горы. Где-то там, в ночи, идут Кор-Дум, Зураб, Клык, Лазарь и другие. Она не знала, вернутся ли они. Но знала одно: она должна быть сильной. Ради Лекса. Ради всех, кто остался.
Рассвет пробивался сквозь щели в камнях — серый, холодный. Айрин вышла из крепости и встала у входа, вглядываясь в горную тропу. Тишина. Только ветер свистел в скалах, да где-то далеко ухал филин.
Три месяца. Три месяца ожидания.
Шило подошёл сзади, хлопнул по плечу.
— Командир, завтрак готов. Идём, надо силы беречь.
Командир. Слово уже не резало слух.
Айрин кивнула и вернулась в крепость. В главном зале уже суетилась Агафья, раздавая раненым жидкую кашу. Серафима молилась в углу — шептала что-то, глядя на маленький символ Бога-Механизма, вырезанный из камня. Малой таскал воду.
Жизнь продолжалась.
Айрин села у костра, взяла миску с кашей. Есть не хотелось, но она заставила себя — силы нужны. Она посмотрела на лица людей, на огонь, на тени, пляшущие на стенах.
— Мы справимся, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.
Шило услышал, кивнул.
— Справимся, командир. Не впервой.
Впереди были долгие дни ожидания. Но теперь у них была цель — продержаться до возвращения Лекса. И дождаться вестей от ушедших.