Он сплюнул в темноту — плевок шлёпнулся о солому.
— Стальные земли, — продолжил старик, видя непонимание в глазах собеседника. — Едем в столицу, на невольничий рынок. Будут продавать нас, как скотину. — Он снова сплюнул. — А ты, видать, издалека. Может, с северных поселений, где ещё люди вольными были? Давно их нет там, но слухи ходят. А может, и вовсе из‑за моря?
Лекс попытался осмыслить услышанное. Стальные земли, столица, невольничий рынок. Слова звучали как бред, как дешёвый фэнтези-роман. Но старик не врал — слишком спокоен был его голос. Спокоен той особой спокойствием, какое бывает только у людей, которым уже всё равно.
— Давно едем? — спросил Лекс, цепляясь за любую информацию.
— Третьи сутки. Завтра к вечеру будем на месте. — Старик кивнул куда‑то в сторону, откуда доносился ритмичный гул. — Дорога идёт через Перевал Слёз. Ветер там такой, что фургоны чуть не переворачивает. Нашим «хозяевам» плевать — был бы товар доставлен. Им бы только монеты считать, а на наши спины — ровно до той минуты, пока груз не сдан.
— Кто нас везёт?
— Эльфы. — Старик скривился, будто лимон разжевал. — Высшая раса, как они себя величают. Для них мы — скот, мясо, расходный материал. Я уж пятнадцать лет в рабстве, всего навидался. И не только эльфы — дворфы тоже людей покупают, для своих шахт, и дракониды для арен. Но эльфы — самые… как бы это сказать… правильные, что ли. У них эта аристократия, чистота крови. Считают себя прямыми наследниками Древних.
— Древних? — переспросил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее снова слабо пульсирует.
— Ага. Была когда‑то раса, могущественная. — старик оживился. — Строили летающие города, артефакты ковали, могли управлять самой реальностью — эфиром, как его называют магистры. А потом погибли. Одни говорят — прогневали богов, другие — уничтожили себя в междоусобной войне. Теперь от них остались только руины, полные опасных сокровищ. Говорят, где‑то на севере, за Великим хребтом, есть целый мёртвый город, где даже воздух пропитан магией — туда никто не суётся, потому что оттуда не возвращаются. — Он понизил голос до шёпота: — А ещё говорят, что в некоторых руинах до сих пор живут Архитекторы — духи машин, которые сторожат наследие Древних. Но это уже сказки для доверчивых.
Лекс слушал, и внутри него боролись два чувства: отчаянное желание поверить, что это сон, и холодное, леденящее осознание, что всё происходит наяву. Архитекторы… Это слово отозвалось где‑то в глубине сознания, будто он уже слышал его раньше. Может быть, во время того странного вторжения? Он вспомнил мелькнувшие перед глазами схемы, пульсирующие линии. Они были похожи на… на чертежи. На сложнейшие инженерные чертежи, только живые, дышащие.
— А после гибели Древних? — спросил он, пытаясь отогнать наваждение. — Что было потом?
— Потом в мир пришли Высшие расы, — охотно пояснил Корней. — Эльфы, унаследовавшие магию. Дворфы, научившиеся работать с кристаллами и паром. Дракониды — те, кто смог подчинить себе кровь драконов. А ещё есть орки — их Высшими не считают, они живут в степях и постоянно воюют со всеми. И гоблины — те в основном по подземельям прячутся, воруют да пакостят.
— А люди? — спросил Лекс, хотя уже догадывался об ответе.
— А люди… люди были всегда. Как сорняки. — Корней сплюнул. — Никто не знает, откуда они взялись. Высшие считают, что люди произошли от лабораторных животных Древних — тех, кто сбежал из клеток после Катаклизма и расплодился. Поэтому мы для них — скот. Неспособные к магии, тупые, но живучие, как крысы. И размножаемся, как крысы — быстро и много.
Он усмехнулся, показав щербатые зубы.
— Магии у нас действительно нет. Совсем. Высшие рождаются с искрой — кто сильнее, кто слабее. У людей — никогда. Единицы, у кого просыпается что‑то похожее, либо сгорают заживо, либо их забирают в лаборатории на опыты. Я слышал, в Магистериуме такие лаборатории есть — под землёй, глубоко. Там людей режут, смотрят, что у них внутри, ищут ту самую искру. Никто оттуда не возвращается. Молчание — золото, парень. Запомни это.
Лекс поёжился. Он вспомнил вспышку при взрыве, странное вторжение в мозг. Неужели это было то самое? Неужели в нём проснулась та самая «искра»? Но Корней сказал, что люди с искрой сгорают или сходят с ума. Он не чувствовал себя сумасшедшим. Пока. Рука непроизвольно потянулась к цепочке — металл оставался тёплым, будто живым.