— А если кристалл разноцветный?
— Тогда он может всё понемногу, но плохо. Или это брак. Или очень древний, из времён Древних. Такие ценятся, потому что мощнее.
Лекс перебирал камни, чувствуя их тепло или холод. Синий холодил пальцы. Он прикоснулся к нему металлическим стержнем — стержень мгновенно покрылся инеем. Красный, наоборот, нагревал. Зелёный пульсировал слабым, едва уловимым теплом.
— А этот? — Лекс взял в руки мутный камень с прожилками всех цветов.
— Этот из руин, — сказал Грым, заглядывая через плечо. — Отец нашёл лет десять назад в старых шахтах. Не работает. Выбросить жалко, вот и лежит. Говорят, такие камни иногда просыпаются, если к ним правильный подход найти. А ещё поговаривают, в таких кристаллах иногда застревают души.
— Души?
— Ну, призраки. Эфирные плакальщики. Не обращай внимания, байки.
Лекс повертел кристалл в руках. Он был тёплым, чуть вибрировал. От него исходило едва уловимое гудение, от которого начинали ныть зубы. И это гудение… оно было знакомым. Таким же, как тогда, на полях, перед тем как он провалился в видение.
— Можно я его изучу?
— Изучай. Только осторожно. Если рванёт — отец меня убьёт.
Лекс повертел кристалл в руках. Он был тёплым, чуть вибрировал.
— Чтобы понять, как он устроен, — пробормотал Лекс, — надо бы заглянуть внутрь.
— Внутрь? — Грым уставился на него. — Ты хочешь расколоть кристалл Древних?
— Ну, не расколоть — изучить.
— Они же взрываются! Я слышал, у эльфов так целую лабораторию разнесло.
— Не все, — возразил Лекс. — Если делать аккуратно.
Грым смотрел на него с сомнением, но в глазах горело любопытство. Оно всегда боролось в нём со страхом, и пока что любопытство побеждало.
— Ладно, — махнул он рукой. — Делай. Но если рванёт — я первый побегу.
Лекс улыбнулся и начал готовиться.
Алмазный резец нашёлся в ящике с инструментами. Он закрепил кристалл в тисках, обложил тряпками, чтобы осколки не разлетелись, и приставил остриё к камню.
— Отойди-ка, — сказал он Грыму. — Подальше.
Грым послушно отступил к двери, но не ушёл — смотрел во все глаза.
Лекс надавил. Кристалл поддавался с лёгким хрустом, словно нехотя расставаясь со своей тайной. Ещё усилие — и он раскололся пополам.
Внутри оказалась пустота. Не совсем пустота — полость, заполненная чем‑то вроде застывшего тумана. Туман медленно переливался, менял цвет, словно жил своей жизнью. Из глубины донёсся слабый гул, похожий на вздох.
— Ничего себе, — выдохнул Грым, подходя ближе. — Это плохой знак. Говорят, если кристалл вздыхает — значит, внутри кто‑то есть.
Лекс осторожно тронул пальцем. Холодный.
И вдруг мир перевернулся.
Он не просто увидел — он провалился внутрь. Перед внутренним взором развернулась схема — слои, каналы, накопители, соединённые в сложную сеть. Как микросхема, только вместо кремния — неизвестный материал, а вместо электронов — что‑то другое, пульсирующее, текучее.
Но вместе с видением пришла боль.
Она взорвалась в висках, растеклась по черепу раскалённым металлом. Лекс закричал — и не услышал собственного крика. Перед глазами поплыли багровые круги, смешиваясь с образами, которые рождал кристалл. Лица. Сотни лиц, искажённых страхом и болью. Тех, чью жизненную силу он впитал за тысячелетия. Они смотрели на него, кричали беззвучно, и этот крик разрывал мозг изнутри.
А потом — темнота и голос. Незнакомый, глубокий, словно идущий из самой земли:
«Ты коснулся эфирной матрицы. Твой разум ещё не готов. Ищи убежище, Наследник. Иначе сгоришь».
— Лекс! Лекс, мать твою!
Чьи‑то руки схватили его за плечи, трясли, вырывая из бездны. Лекс открыл глаза и увидел перекошенное ужасом лицо Грыма. Они оба были на полу. Лекс лежал в луже собственной крови, а Грым тряс его и что‑то кричал. Рядом, на верстаке, тускло мерцали осколки кристалла.
— …слышишь? Очнись!
Лекс попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Голова гудела, словно по ней прошлись кузнечным молотом. Во рту — солёный привкус крови.
— Что… что случилось? — прошептал он.
— Ты рухнул как подкошенный, — Грым вытер кровь с его лица своей рубахой. Руки у него дрожали. — И бился. Минуты две. Глаза закатились, бормотал что‑то на непонятном языке. Я уж думал, не выживешь.
К счастью, в цехе как раз грохотал паровой молот, и никто не услышал криков.