— Теперь мы твоя семья.
Лекс улыбнулся, но улыбка вышла грустной.
— Знаю. Спасибо. Вы — единственное, что у меня есть в этом мире.
— А ты, Грым? — спросил Зураб, переводя взгляд на молодого дворфа. — Твой дед, Бьорн Старый Молот, он правда был таким мудрым, как говорят? Я в Механосе слышал о нём легенды.
Грым оживился. Видно было, что он гордится дедом, и эта гордость — единственное, что осталось у него от счастливого детства, когда клан был силён, а отец не смотрел на мир с такой усталой обречённостью.
— Ещё каким! Он не только молотом махал, но и головой думал. Говорил: «Кузнец должен знать не только металл, но и людей. Иначе его клинок попадёт в плохие руки». Он много чего рассказывал. О старых временах, когда дворфы ещё не были на вторых ролях, когда наши кланы владели половиной гор. О том, как мы с эльфами бок о бок сражались против тварей из бездны, против того, что вылезало из глубин во времена Тьмы. — Грым вздохнул. — Жаль, я мало что запомнил. Мне тогда лет десять было. А ещё он говорил: «Свобода — это когда ты можешь выбрать, за что умереть». Я тогда не понимал, а теперь… теперь понимаю.
— Умный у тебя дед был, — усмехнулся Зураб.
— Был, — кивнул Грым. — Погиб в кузнице, когда кристалл взорвался. Но слова его я запомнил. И песни его помню. Он часто пел, когда работал.
Грым помолчал, собираясь с духом, потом откашлялся и запел. Голос у него был ломкий, мальчишеский, ещё не окрепший, но когда он пел, в нём появлялась удивительная сила — сила поколений, уходящая в глубину веков:
Иные скажут: «Это ложь,
Что дух живёт в кусках руды,
Что можно выковать нож,
Что крепче стали и надежд,
Из слёз подземных и воды».
Но тот, кто слышал в тишине,
Как стонет камень под горой,
Знать, побывал в той глубине,
Где спят кузнецы на холодном дне,
Накрывшись каменной плитой.
Они не ждут, что день придёт,
Они не верят в свет свечи.
Их горн огонь не прорвёт,
Их молот больше не куёт, —
Лишь ветер в шахтах стонет, хохоча.
Но если ты, спустившись в тьму,
Найдёшь прожилку синевы,
Знай: клан завет свой своему
Передаёт. И потому
Ты должен стать одним из них, увы.
Спустись туда, где мрак глубок,
Где даже эхо глохнет без следа.
Возьми в ладонь холодный ток
Жилы, что ищет твой курок,
И повтори обряд тогда.
Ты должен взять их тяжкий труд,
Вдохнуть в остывшую руду огонь,
Пока кузнецы из Глубин не придут
И в пламени горна не обретут
Тебя — как брата, как огонь.
Их молоты умолкли в тишине,
Их горны стынут сотни лет,
Но в каждом камне, в каждом сне,
В подземной глубине, на дне,
Их голос нам хранит завет.
Грым допел и замолчал, смущённо глядя в огонь. В тишине было слышно только потрескивание дров и далёкий вой ветра в горах.
— Это о ком? — тихо спросила Айрин, хотя уже догадывалась.
— О клане Глубинных Кузнецов, — ответил Кор-Дум, и в его голосе зазвучала гордость, смешанная с печалью. — Была такая легенда у нас, у дворфов. Клан, который ушёл искать новые жилы в Бездну, в самые глубокие шахты, откуда никто не возвращался. И сгинул там весь. Никто не вернулся. Никто не знает, что с ними случилось. Но говорят, если приложить ухо к камню в самых глубоких шахтах, в тех местах, где руда особенно богата, можно услышать, как стучат их молоты. Всё ещё стучат, через тысячи лет. Добывают руду там, где уже нет жизни.
— Жутковато, — поёжился Грым, хотя сам же и пел.
— Не жутковато, а свято, — поправил Кор-Дум. — Они отдали жизнь за свой клан. За своих. Это высшая честь для дворфа. Умереть не от старости в постели, а в шахте, с молотом в руках, добывая руду для своего народа.
— Высшая честь — это когда твоя смерть что‑то меняет, — вдруг жёстко сказал Зураб, и все обернулись к нему. Он смотрел в огонь, не мигая, и пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька. — А когда ты просто сгораешь на кристаллических полях, как скот, как дрова в печи, — это не честь, это бессмыслица. Это просто… удобрение. Грязь под ногами.