Солнце зашло, повстанцы расходились умываться и ужинать.
— Что так забрызгалась? — спросила Внята. — На мне вот ни капли извести.
— Ага, отхватила себе хорошую кисть и хвастается теперь. — парировала Мста. — А я пока свою сторону печи белила, всё слова Ждана вспоминала.
— Какие слова?
— Да ему доску на ногу уронили, он долго пояснял, насколько мерзок мир.
Внята тихо рассмеялась.
— Каков молодчина Бран. — через некоторое время сказала она. — здорово с избой придумал. И старую женщину обеспечили жильём и сельчан разворошили.
— Как это?
— Пойми, — втолковывала Внята, — власти Стрёмину мать в новый дом не переселили — понятно, чего от лешелюбов ждать. Но вот община ничем не пособила — это уж совсем плохо, значит совести в сельчанах вовсе не осталось. А Братство помогло! Слышала, о чем кузюзякинцы шушукаются? Со стыда сгорают. Замечательно! Стоило ради того день работать?
— Еще бы! — поддержала Мста.
— Чёрная власть? — рассуждал Яр, глядя в медленно тухнувший костёр. — Многообещающая была задумка. Но — прогадили, прогадили. Уронили Кольцо Власти в Огнедышащую Гору. Что теперь имеем в сухом остатке? Брановы «справедливость и разум» и «каждому — по делам и мыслям его»? Еще не пробовали. Но мысли-то заманчивые!
А вот в безмоглых башках теперешних рунских лешелюбов изначально просто не может быть ни одной мысли по поводу смысла жизни! Ни одной! Знаешь, как выразился один из столичных богатеев? «Есть у тебя полмиллиона золотых? Нет? Тогда ты — дерьмо!» Вот так-то. Но ведь весь народ состоит из тех, кто не наворовал полумил-лиона. Значит всеь народ — дерьмо. И теперь толстомордые потре-буют, чтобы те, кого они считают дерьмом, боролись с Браном и нашим Братством?! Да с какого рожна? Всё «с точностью до наоборот»: рунский народ пойдет за тем кто его считает народом, кто понимает его глубинную суть, его душу. Пойдет даже на верную смерть. С озлобленной руганью, с безысходным отчаянием, жертвуя с собой. Впрочем, почему «пойдёт» Уже пошёл. С дубьем-кольём, с косами и вилами.
Наступила недолгая пауза.
— Так победит ли Братство? — задумчиво спросил Яр. — Полагаю — нет. То есть Зазныбье, быть может, мы займём. Поползаевск освободим. Даже, допускаю, что большей частью Рунью овладеем. Мохной, к примеру, — тоже. Возможно, впоследствии подымутся некоторые другие народы Восхода, замордованные лешелюбами. Вполне вероятно, что мы одержим несколько побед. Даже надеюсь на это. Но всё равно в конце-концов проиграем. Откуда взять силы? Когда Братство сочтут по-настоящему опасным, против нас выступят вооружённые до зубов лешелюбы Заката, добровольцы и наёмники. А если этого будет мало, сами лешелюбы прилетят на орлах, забросают мятежников неугасимым пламенем и очистят Наш Мир от «чёрной заразы».
— Ничего себе — настроеньица! — поразился Видимир. — Да такими речами любое войско можно в полчаса разложить. Надеюсь ни с кем подобными мыслями не делился?
— Конечно нет. — усмехнулся Яр.
— Зачем же ты с обречёнными?
— Э, Видимир, — ровно говорил Яр, — Ты пошёл за Браном, как идут к яркой луне посреди беспросветно тёмного неба. Пошёл на свет справедливости и разума. Что ж, так и должно быть: вами, молодыми, движут надежда на лучшее и вера в то, что это лучшее неизбежно. Победа, торжество замыслов и всё такое… А я давно мертв. И только одно держит меня среди живых — ненависть. Ледяная ненависть мертвеца.
Видимир с изумлённым испугом воззрился на Яра. Тот по-прежнему смотрел в тьмяно рдеющие угли костра немигающими глазами, лицо его и впрямь казалось вырубленным из зимнего озёрного льда.
— Ну да… — пробормотал Видимир, пожимая плечами. — О чём речь, все мы ненавидим лешелюбов.
— Нет! — всё так же без выражения отвечал Яр, не отрывая взгляда от окутанной язычками синего пламени ветки. — Я впервые умер, когда у меня отобрали дом, построенный матерью, вырастившей меня без отца. Потом умирать у меня вошло в привычку. Когда лишился работы. Когда меня безработного, беззарплатного и оттого ненужного выгнали жена и дочь. Когда жрал тухлятину и ночевал зимой в развалинах старой бани, где шныряли крысы. О, как я был глуп! Пытался взывать к душе лешелюбов и просил пожалеть — у них не оказалось души! Пробовал обратиться к лешелюбскому уму, доказывая, что могу принести много пользы, как знаток строительного дела — у лешелюбов нет ума! Они даже не насмехались над моей глупостью, нет, просто брезгливо отпихнули, словно дохлого воробья с садовой дорожки. Тогда я умер окончательно. Но мертвец не лёг в могилу, поклялся памятью матери мстить лешелюбам и вот теперь мстит.