— Пора брить голову, да всё некогда. — недовольно бурчал он. — Щетиной оброс, аки вепрь лесной, даже противно.
— Жарко, брат дружинный, не по-осеннему. — сочувственно откликнулся, отрядный по имени Водь, лучший в сотне самострельщик, земляк Хмары. — Будем сворачивать к протоке?
— Ясное дело. — согласился Хмара. — Самое время.
Разъезд двинулся направо. В кустах мелькнуло серое пятно. Молодой ратник Злын Простец насторожился. На небольшую полянку в зарослях жирнолиста выскочил кролик, забавно присел на задние лапы, передними принялс хлопотливо тереть мордочку. Простец вскинул самострел, однако тут же выронил оружие и от удара в ухо, потеряв стремена, повалился в дорожную грязь. Кролик исчез в зелени.
— За что?! — возмущённо заорал поднявшийся на четвереньки Злын. — Кто?!
— Я. - спокойно ответил Хмара. — Не благодари за услугу, боец, пустяки… А за что — пусть объяснит твой наставник.
Водь подъехал и досадливо посмотрел сверху вниз на Злына: — Чего раскорячился? Влезай в седло, пока конь другого хозяина не нашёл, поумнее. Да отряхни грязный зад, прежде чем садиться в седло.
— Что ж это такое? — продолжал возмущаться Простец. — Брат дружинный называется! «За услугу не благодари!»
— Да, — согласился Водь. — Дружинный у нас — человек добрый и скромный. Можешь не говорить ему «спасибо» за то, что избавил тебя от крупных неприятностей.
— Это от каких-же?
— Туповат нащ Злынька. — вздохнул Водь. — Сколько раз втолковывал и всё как о стену горохом. Что, до смерти голоден?
— Не…
— Без меховой шапки вусмерть замерзаешь?
— Не-а…
— Тогда зачем хотел пристрелить зверушку, если нет жизненной потребности ни в мясе, ни в шкурке?
— Да как же…
— Не перебивай отрядного. — жёстко оборвал Водь. — Развлечься хочется? Подойди к берлоге, пошуруй в ней, а как мишка вылезет — завали его голыми руками, на равных. Это я пойму. Зато не пойму того, кто просто так лишает жизни беззащитное существо, которое много слабее его? Убить ради развлечения… дерьмо какое… И потом, ты что, не знаешь, что у Брана заключен договор с птицами и зверями: Братство их не трогает, а они нам помогают.
— Нет, ну я замечал, конечно, что к шатру Брана вороны летают, один раз видел, как волк по стану пробегал.
— Вот-вот. А волк этот кому-то вред причинил? Лошадей напугал? — допрашивал Водь.
— Не-а, вроде бы… Быстро шмыгнул в шатёр Учителя, через какое-то время выбежал, да и был таков.
— На него кто-то руку поднимал?
— Нет, по-моему даже кони особо внимания не обращали. — Злын потрогал распухшее ухо.
— Вот видишь. Он свой.
— Так то был волк, а это — тупой жирный крольчище какой-то.
— Какая разница? — досадливо сморщился Водь. — Сто раз тебе было говорено: лишать жизни можно лишь того, кто собирается отобрать твою жизнь. Вот в бою, к примеру. Либо ты лешелюба, либо он тебя. Тут всё ясно, никто преступлением это не подумает назвать. Война есть война. Если тот же волк нападёт на тебя в лесу — а ни один зверь, находящийся в договоре с Братством никогда так не поступит — отбивайся. Охота есть охота. Зато первому нападать тебе не позволено! За такое в два счёта со своей тупой башкой расстанешься. Дошло, наконец?
— Из-за какого-то кролика? — продолжал ныть Злын.
— «Какого-то»? А давай я тебе от нечего делать вгоню в лоб стрелу и скажу: — «Да чего там, это был какой-то безмозглый рядовой самострельщик.» — рассер-дился Водь. — Всё, прикуси язык, едь молча и мысленно благодари Хмару, за то, что он спас тебя от рабского клейма на лоб до конца жизни, а то и от казни перед строем.
— Мух-то хоть бить можно? — не унимался Злын.
— Можно! — свирепо рявкнул Водь и звонким шлепком припечатал присосавшегося к лошадиной шее овода.
— С чем прибыли? — устало спросил Бран. — Так полагаю — не с ключами от города… Сдаваться, конечно, не намерены?
Перед ним стояли глашатаи, с утра вышедшие из ворот осаждённого Поползаевска — высокий, худой и жилистый старик с кругами под глазами и нескладная прыщавая девица в мужском одеянии. Сам Бран в окружении Учеников сидел за столом, заваленным донесениями, рисунками, грамотами, черновиками распоряжений.
— Не намерены. — твёрдо сказала девица. — Будем защищать свободу и народоправие! Но требуем выпустить из города женщин и детей, которым грозят лишения и бедствия! Это бесчелове…
— Ой, мамочки ж мои! — не дослушав, испугался Бран. — Требуете, стало быть? А что ж нам, убогим, грозит, ежели не подчинимся?