Мста не удержалась и громко прыснула.
— Не требуем. Просим… — старик дернул прыщавую за рукав. — Просим, Бран… Я много слышал о том, что ты всегда был честен и никогда — жесток.
— Жестокость без причины? Сдерживаюсь, насколько вообще возможно на войне. — чуть помедлив, согласился Бран. Он посерьёзнел, поднялся, прошёлся с заложенными за спину руками, остановился напротив послов. — По крайней мере, стараюсь. Беда только в том, что причин для жестокости всегда оказывается предостаточно. И, заметь, не от нас это зависит. Вот как сейчас, например. Задолго до осады мы предлагали сдать Поползаевск без сопротивления. Было такое? (Ученики согласно кивнули) А что ваши мудрые и добрые правители с уставшими от забот о народе взорами? Отказались! Мы не спешили и дали возможность покинуть город всем, не желающим сопротивляться. (-«И это было. — буркнул Стрёма Кулак. — Да только зря время тратили. Уговаривали ещё их, сволочь лешелюбскую!») Небольшая часть горожан так и сделала. Одни пришли к нам и стали нашими братьями. Другие просто продолжают честно зарабатывать кусок хлеба. Кто-то из них пострадал? Ни единая душа! Поэтому мы вправе считать своими врагами всех, кто остался в Поползаевске, заперся там и бьётся с Братством. А с недругами разговор корот… нет и не будет никакого разговора. — «За всё платят» — это же ваша поговорка, лешелюбы! С нас вы за всё норовили содрать плату, теперь сами сделали выбор, так извольте за него рассчитываться!
— Но за что платить беззащитным голодным женщинам и детям? — взмолился старик.
— А о чём думали, оставляя баб и чад в городе? Хотели ими прикрыться? — хмыкнул Учитель. — Нас разжалобить? Повторяю — отворяйте ворота и сдавайте город без всяких условий.
— То есть ты ничего не обещаешь?
— Сам же признал, что я честен. Вот и получи честный ответ: надежду. Разве мало?
Старик опустил голову, сник и медленно покинул палатку. Девица последовала было за ним, но внезапно обернулась.
— А вас лешие и водяные все равно перевешают! — внезапно брякнула она. — Всех до одного! Думаете так всё спустят? Они за народоправие во всём мире! Их орлы ещё появятся над Поползаевском!
— Да полно! — с внезапным добродушием сказал Бран. — Что за представление устроила в самом деле, с виду толковая же девка, а тявкаешь, словно выживший из ума проповедник из «Единого Большерунья»! Перед кем выступаешь-то? «Орлы, орлы…» Кроме нас никто ведь тебя не слышит, дед вышел. Хахаль, что ль, твой? А вот брось-ка ты этого старого больного хрена да оставайся при моём обозе, а? Гляжу — здоровая, щекастая, задастая, голодом не тронутая. Поди-ка, в постели хороша будешь, родишь мне шестьдесят третьего сына.
Ученики в несказанном изумлении уставились на Брана. Девица побагровела и молча зашевелила губами.
— По глазам вижу — согласна!
Девица выскочила из шатра и понеслась догонять глашатая. Бран смахнул проступившие от беззвучного хохота слёзы.
— Эка я её! — с трудом выговорил он. — Чуть не лопнула!
— Какого пятьдесят третьего сына?! — ошалел Стрёма Кулак. — Учитель, ты чего?
— Шестьдесят третьего, плохо слушал… Да пусть их, осаждённых, хотя бы еще одну басню пожуют вместо хлеба.
Самусь Лядаший прижался к покрытой глянцевой ледяной корочкой стене. Развалины горшечной мастерской, переставшей работать сразу после уничтожения Чёрного Союза, были никудышным укрытием. Самусь отчаянно мёрз. Драньё, когда-то бывшее дорогой накидкой из серого каменьградского сукна, перестало хранить тепло тела. Кроме всего прочего Лядащий никак не мог определить, когда пойдёт дозор Братства. Будь на небе солнце, время определилось бы с точностью до получаса, но непроглядно серые тучи категорически отрицали всякую мысль о ясной погоде. Однако еще хуже, совершенно невозможно было угадать — пройдёт ли пеший отряд людей-самострельщиков, либо проедут черти верхом на варгах. Второе было куда как хуже, потому что проклятые волчары могли учуять тяжёлый дух давно не мытого самусевого тела по ветру шагов за пятьдесят. А уж тогда никаких надежд на спасение не останется.
От изрытого норами оврага, где поселились поползаевские беженцы до дороги было вёрст восемь. Весь путь — по покрытым рыхлым весенним снегом и заросшим кустарником пустошам, которые при Чёрном Властелине были пшеничными полями.
Лядаший смог минувшей ночью проковылять по этим мёрзлым вёрстам, однако о возвращении грядущей ночью даже не думал. В тесной овражной пещерке его ждали голодный бессмысленный взгляд жены и хриплое горячечное дыхание дочери. Девочку следовало даже не столько лечить, сколько вымыть, накормить и уложить в тёплую. сухую и чистую постель. Еда нужна, еда, а не отвар из бересты с десятью ложками прогорклой ржаной муки на четверть ведра. Отвар утром и вечером в каждый из двенадцати последних дней.