Самусь непроизвольно всхлипнул. Он припомнил, как восемь лет назад праздновал одновременно новоселье и рождение дочки. Жена-красавица, радостные гости, ломящийся от угощений обширный стол. И главный на застолье — он, в прошлом безвестный выходец из деревни Большие Смердуны, а ныне преуспевающий начальник губернского отделения «Валинор-займа». Виделась впереди за блеском бокалов долгая жизнь, светлая и ясная, словно безоблачное весеннее небо.
Лядащий и сейчас отказывался понимать, что же стряслось, как за считанные месяцы исчезли эти свет, тепло и ясность. Сначала начались разговоры о каком-то странном бунте на забытой им родине, в Смердунах. Потом докатились слухи о множащемся таинственном Братстве во главе с каким-то Учителем. Надо было бы Самусю насторожиться и полюбопытствовать. Разузнать следовало бы, тем более, что были знакомые в службе надзора. Эх, не насторожился, дурак, не полюбопытствовал.
Затем, всё ускоряясь, стали ползти вверх цены в лавках и дровяных складах. Правда денег у Лядащего и тогда более чем хватало на всё, не какой-нибудь вонючий бездомный бродяга, хвала судьбе, чтобы считать гроши.
Известия о разгроме Братством карательных отрядов и начале похода отрядов Брана на Поползаевск были уже не слухами, а точными сведениями. Но и на это он смотрел, как на временную непогодь: все пройдёт и само собою утрясётся. Продолжалось обычное суетливое существование: с утра до вечера — на службе, по выходным — поездки за покупками и отдых на Круглом озере. Он удивился, когда там, у Круглого, поползаевские чиновники стали сравнительно дёшево рапродавать свои роскошные усадьбы. Подумал, что пузатенького мешочка золотых с вышитым женой на бархатном боку филином хватило бы на приобретение восьмикомнатной хоромины. Но купить усадебку он не успел — подорожания заставили развязать мешочек с иными целями. Влетели цены на сено и овёс, так что Лядащий даже задумывался о продаже жеребца и лакированной коляски и о том, чтобы ходить на службу пешком. Однако проталкивание сквозь снующее по улицам быдло вызвало у Самуся столь острые приступы тошноты, что он не стал отказываться от упряжки.
Шушуканье мелкой служащей сошки, встревоженные глазки писарско-счетоводческой чернильной братии в конце концов вызвало у Самуся неосознанное ощущение беспокойства, не слишком, впрочем, сильное. Он засиживался в «Валинор-займе» допоздна, перебирал вороха долговых записок, описывал и представлял к распродаже имущество разорённых заёмщиков. Возвращался домой с усталым удовлетворением, ужинал с обязательной стопкой полынной настойки и погружался в приятные размышления. О том, что надо бы набрать деньжат на обучение дочурки танцам и манерам, нанять учителя квендийского языка, а там, не успеешь глазом моргнуть, придётся и о приданом думать… О том, что жене потребовались наряды, побрякушки и развлечения. О том, что началась обшивка комнат морёным дубом, надо бы прикупить стол, кресла и кровати, да и резные лари для одежды лишними не окажутся.
День, когда неясные тревоги превратились в отчётливую явь, грянул для Лядащего внезапным громовым ударом. Как-то он прибыл на службу, как всегда самым первым, но нашёл в расписном сводчатом помещении единственное живое существо — шестидесятилетнего уборщика. Старик сообщил Самусю, что начальство «Валинор-займа» всю ночь жгло в печах какие-то бумаги, лично, пыхтя и потея, вытаскивало сундуки с золотом и с драгоценными камнями, грузило в тщательно охраняемые окованные железом повозки. Потом оно уселось на те же повозки и отбыло… куда? Из оставленных записок следовало — не то на юг, не то — на запад. Всё.
Лядащий был настолько ошеломлён, что не сразу не заехал к тем самым осведомлённым знакомым в службу надзора и не разузнал, что к чему. Поужинав, он сидел до полуночи в совершенном оцепенении, тупо смотря на потрескивающие огоньки толстых восковых свечей. Сколько раз потом он клял себя за это! Сколько раз мысленно твердил: дурак, дурак, можно было потратить деньги с умом, запрячь Резвого в повозку и покинуть губернский город. Эх, все караси на сковороде умнеют…
С утра Лядащий пришёл в себя. С утра началось светопреставление. Собравшись за съестным, Самусь с ужасом увидел, что ни в одну из лавок пробиться нельзя — везде озлобленные рычащие толпы. И везде в очередях твердили одно: несметные полчища Братства движутся на Поползаевск, сжигая всё и убивая всех на своём пути. Усталые торговцы едва успевали сгребать монеты, причём отказывались принимать медь, требовали золото и серебро и не давали сдачи. Лядащего осенило — брать надо на все деньги самое дешевое и как можно больше. Как же! Выяснилось, что озарило не только Самуся: мука, крупы, масло, сушёные овощи были раскуплены.