— Умница парень. — сказала она. — И жизнью битый. Обучим, будет хорошим разведчиком.
— Не будет. — и на этот раз не согласился Бран. — Став отравлен ненавистью, она его ослепляет, а вам нужны люди холодные и расчётливые. Зато за грязную работу сам возьмётся с восторгом.
— Это за какую же? — с подозрением спросил Злат Удатной.
Бран не ответил. Но вскоре выяснилось, что он имел в виду. В плен к лучникам попал вастак. Его крепко связали, заткнули кляпом пасть и бросили до утра в сарай. Никто из бойцов не заметил, как ночью в сарай скользнула тень с блеснувшим под луной лезвием в руке…
— Да-а-а… — протянул наутро отрядный. Даже его, видавшего виды, крепко мутило. — Кто ж его так уделал?
— Я. — коротко сознался за его спиной Став. Отрядный повернулся и долго всматривался в лицо Найдёныша. Впервые он видел обычно угрюмоватого парня таким умиротворённо-счастливым.
После этого случая Бран определил Найдёныша в исполнители.
— Да чего уж там — в палачи. — ворчал Видимир Обстоятельный. — Зачем лицемерить, без них всё равно не обойтись. А то — «исполнители» какие-то…
— В исполнители. — настойчиво повторил Бран. — И не вздумайте его обзывать палачом. Никогда.
С той поры Став приступил к выполнению «особых заданий».
Ушастый был мрачнее мрачного. Ему только что дали поесть, но вместо неторопливого и вдумчивого наслаждения вкусом овса, пришлось полдничать быстро и без всякого удовольствия. Хозяин торопил: — «Живей! Бран ждёт. Есть работа!». Потом навьючил хотя и не тяжёлый, однако изрядно поднадоевший тюк с «железками». Они вышли из лагеря и направились к загону, от которого за версту несло ненавистным и ослику и хозяину вастачьим смрадом.
— Сколько? — спросил Став.
— Двадцать четыре. — Бран погрозил исполнителю пальцем. — Отпустишь не меньше двадцати! Заставить повторить, или понял?
— Понял. — коротко кивнул Став. — Два десятка.
Бран уехал. Парень проводил его повозку задумчивым взглядом, вздохнул, привязал Ушастого. Снял звякнувший тюк с ослика. Почесал того между ушей, надел на морду торбу с морковкой: — Прости за спешку, дружище! Это тебе в виде утешения, жуй. А меня ждёт работа.
Став приблизился к загону. Почти с нежностью оглядел сидящих в грязи вастаков.
— И это всё моё. — сказал он тихо и мечтательно. — Вонючая нелюдь. Горные ублюдки. Твари.
Охрана молча покосилась на него. Никто из воинов Братства не испытывал, разумеется, к дикарям ни малейшего сочувствия, но то, что должно было сейчас произойти тоже не обещало хорошего настроения.
— Слушать меня, дерьмо горное. — голос Става зазвенел от наслаждения. — Великий Учитель сохранил жизнь двадцати из вас. Что до остальных, то они будут посажены на колья. Здесь же. Сейчас же. Вами же. Приступайте.
Став бросил в перемешанную с навозом грязь сучковатые стволики осинового сухостоя. Вастаки угрюмо и злобно молчали.
— Ну? — удивился молодой исполнитель. — Не хотим, не будем? Маленький, но гордый народ, а?
И тут же загон взорвался верещаньем и ором, во все стороны полетели комки смердящей грязи. Стража с копьями наперевес попятилась от плетня, за которым безумствовали вцепившиеся друг в друга горцы. Трудно было разобрать что-то в сплетении дёргающихся тел и конечностей. Через минуту из общего гама выделился истошный визг и в загоне, качаясь, поднялся первый кол, на котором трепыхался насаженный вастак. Став задорно рассмеялся, позвякивая друг о друга острыми топориками. Горцы коловали еще двоих, потом установили кол с последним. Драка прекратилась.
— Хорошо! Теперь заткните хлебала наколотым и захлопните свои, — распорядился Став, — а то меня не услышите.
Тут же пасти казнимых были забиты туго скатанным в кляпы тряпьём. Вастаки, оскалившись, исподлобья глядели на Става.
— И шьто, брат, а-а? — угодливо спросил мелкий горец, измазанный грязью и кровью. — Ты говорил — отпускать, да-а? Ромэнильд-хай шамрым грык! Я нигде ни винава-ат. Мамой клянусь, уйду на горы, ни увиди-ишь никагда, да-а! Вери-ишь, брат?
— Верю. — с глубокой задушевностью ответил исполнитель. — Верю, что вы на пути к новой, чистой и невинной жизни. Вернётесь в родные горы и норы, будете глядеть на горные цветочки и писать стихи.
Стоявший рядом с ним ратник поёжился.
— Хотя нет, — сокрушённо признался Став, — насчёт цветков и стишков, это я, пожалуй. погорячился. Извиняйте. Нечем будет ни писать, ни ножи держать. Ведь выйдете отсюда с отрубленными лапами. Нечем также будет смотреть ни на цветочки, ни человеческие муки. Потому как выпущу всех, выколов глаза. Нет, не всех — я непозволительно добрый и оставлю одноглазого поводыря. Даже еще добрее — языков ни у кого вырезать не стану, хотя поганые они у вас: братом меня кто-то посмел назвать. Языки пригодятся: у себя в горах расскажете о том, как кончились рунские терпение и добродушие. Те самые, которое вы, нелюдь, принимали за глупость и слабость. Однако, заболтались мы. Приступим.