Что меня поражало больше всего, так это резкая смена погоды. Если утром ты обливался потом, то к вечеру мог окоченеть от холода. Как будто кто-то играл с климатом, издеваясь над нами.
После тяжёлой работы, когда тело ломило от каждого движения, больше всего хотелось есть. Но еды почти не давали. Какой-то жидкий суп из непонятных кореньев и кусок жёсткого хлеба, точнее, не хлеба, а лепёшки — безвкусной и пресной. Этого хватало только на то, чтобы быстро не умереть с голоду. Пожалуй, именно голод и был основной проблемой. Я толком не мог думать ни о чём, кроме жратвы…
Утро началось как обычно. Подъем, толкотня, ожидание команд. Но сегодня никто не приходил. Прошло полчаса, час — никто так и не явился. В лачуге повисла гнетущая тишина. Норк что-то обеспокоенно бормотал на своём, поглядывая на выход. Я сунулся к нему за объяснениями, прося повторить, но он только раздражённо отмахнулся.
Второй раб, как всегда, молчал, уставившись в одну точку. Время тянулось мучительно медленно. Я пытался заснуть, но безуспешно. Мне не давало покоя несколько мыслей: «Что случилось? Почему за нами не пришли? Опять вся эта херня будет меняться? Куда теперь погонят?»
Утро перевалило за полдень. Палящее солнце проникало сквозь щели в стенах хижины, превращая её в настоящую парилку. Мы успели поспать ещё несколько часов и потом просто тупо сидели, думая каждый о своём.
Затем Норк от нечего делать продолжил учить меня своему языку. Сегодня мы вели себя как два идиота: старик скалился, изображая жалкое подобие улыбки, и произносил слово. Затем, чтобы быть уверенным, что я понял правильно, улыбался уже я, и повторял слово. Пока удалось запомнить только самое примитивное: страх, гнев, смех, голод. Все эти чувства могли быть «аграх» — большие, и «дрант» — маленькие. От приставки к слову менялся не только размер гнева или голода, но и становилось понятно, как к этому относится тот, кто говорит. В общем, довольно сложный момент, в котором я наверняка уловил не все тонкости.
Я пытался расспросить, о чём он беспокоился утром, но он не пожелал отвечать. Второй раб по-прежнему хранил молчание, лишь иногда бросая на нас усталый взгляд и снова погружаясь в дрёму.
Под вечер, когда стало понятно, что за нами не придут и никакой работы не будет, мы услышали крики. Они были громкими, такими… словно резали кого-то заживо, без обезболивающего. В них слышался дикий ужас, и визг каждый раз переходил в хрип. Было понятно, что кричат совсем рядом, где-то тут, за хижиной. Норк забился в угол, трясясь всем телом и что-то шепча. Второй раб вскочил на ноги и прильнул к щели в стене. Я последовал его примеру, только ничего не увидел.
Внезапно на пороге лачуги появился орм. Я уже знал его имя — Харм, но рабы не имели права называть «свободных» людей по имени. Было только одно обращение ко всем: «штрадж», что означало «хозяин» или «господин». К женщинам и детям нужно было обращаться «раташ».
Лицо Харма было каким-то озлобленным: кожа на лбу собралась в складки, а в глубоко посаженных глазах плескалась ярость. Казалось, каждая жилка на его лице пульсировала от напряжения, словно вот-вот лопнет, пальцы до белых костяшек сжимали рукоять ножа.
— Выходим, — крикнул он, делая несколько шагов назад. — Быстро!
В его речи были и другие слова, но я их не смог понять: попросту не знал.
Орм не стал повторять приказ. Норк, заикаясь от страха, первым вывалился из лачуги. Я двинулся следом, краем глаза заметив, что второй раб остался стоять на месте.
«Твоё дело», — подумал я, выходя на улицу.
Харм, не дожидаясь, пока все выйдут, схватил Норка за шкирку и потащил его прочь от лачуги. Я двинулся за ними, оглядываясь по сторонам. Местные жители бегали по деревушке, что-то радостно кричали, обегая орма передо мной.
В основном бесились дети. Чем-то страшно довольные, возбуждённые, перекрикивающиеся на бегу. Казалось, они долго ждали этого момента.
Завидев нас, мелюзга, словно по команде, начала плевать нам, рабам, под ноги, выкрикивая что-то непонятное на своём языке. Грязь, как обычно, была повсюду: под ногами хлюпала жижа из глины и нечистот, в воздухе витал запах гниения и дыма. Я так привык видеть изо дня в день одно и то же, что совершенно не понимал, чем вызвана такая искренняя радость.
Харм машинально толкал Норка вперёд, не обращая внимания на ликование местных. Я шел следом, стараясь не отставать, всматриваясь в лица людей. В них не было злобы, только какое-то дикое, необузданное веселье.
«Куда нас ведут? Что происходит?»
Мы шли по узкой извилистой улице, которая вела к центру деревни.