Жидкость в чане забурлила, испуская клубы пара. Варги занервничали, зафыркали и заржали: похоже, для них варево было лакомством. Шаман продолжал что-то неразборчиво бормотать, иногда повышая голос почти до крика, размахивая посохом над чаном, окуная его в кипящую жидкость и поднимая вверх, словно благословляя её.
— Что такое муми? — обратился я к Норку. — Можешь объяснить?
— Пыль цветка, собранная у подножия гор, — вяло ответил тот, не отводя глаз от происходящего. — Собирать долго. В сезон. Хранить много. Её трудно найти. Раньше она была в наших полях.
Почему раньше она росла здесь, а теперь её не было, не трудно догадаться, но расспрашивать Норка я не стал. Ибо в тот же миг шаман, как царь, махнул рукой и дал знак начинать.
Ормы торопливо отвязали беснующихся варгов, и эти бешеные кони кинулись на запах варева. Шаман ловко отскочил в сторону, чтобы не затоптали. Варги начали жадно пить жижу из чана, с невероятной скоростью опустошая его. После того, как звери утолили жажду, площадь огласилась их дружным утробным рыком.
Это и был, как я потом понял, сигнал к началу празднества. Только вот никаких заметных изменений не последовало: местные как сидели — так и продолжили сидеть, а ормы, с трудом ловя зверьё за поводья, уводили варгов в конюшню.
Я, если честно, как-то скептически отнёсся к этому «пиршеству страшных коней». Как будто бы попить волшебной водицы и из ишака превратиться в боевого слона — не слишком реально.
Или…
«Бады для коня?»
Церемония закончилась после слов шамана:
— Да свершится назначенное богами!
Сама церемония была бестолковой и скучной, занимало меня другое: пожалуй, первый раз за всё время, что я находился здесь, я видел в сборе всё племя. Видны были даже незнакомые лица местных мужиков, которые явно жили тут, но со мной никогда не сталкивались.
Я рассматривал их одежду. Только сейчас в этой куче я начал мысленно выделять тех, кто был богаче и важнее других. В целом, ведущую позицию занимали ормы, но и среди простых жителей нашлось несколько мужчин, явно одетых получше, чем остальные. Их одежда была ярче окрашена и аккуратнее сшита, на их женщинах виднелись не просто косточки или камушки, висящие на верёвке, а нечто похожее на бижутерию: у одной на шнурке я заметил несколько полированных каменных бусин, а у другой на медной цепочке — что-то вроде цветка. Ещё у нескольких местных тёток в ушах были серьги со стеклянными вставками.
И эти вещи явно были сделаны не здесь!
После завершения церемонии начался настоящий бедлам: местные жители, подгоняемые ормами, принялись отмечать «праздник» с дикой, необузданной страстью.
Сперва они жрали! С какой-то невероятной скоростью женщины наметали на расстеленную прямо на земле длинную тряпку миски и блюда с различной едой. Похоже, всё было подготовлено заранее и хранилось где-то в домах, потому что рабов не допустили подносить блюда, и мы могли только вдыхать запах еды.
Ормы куда-то сходили и притащили две целых бараньих туши, запечённых на вертеле. Их торжественно выложили с двух краёв длинной скатерти, и именно там уселись с одного края — часть ормов и шаман, а с другого — вторая часть ормов и Дхор, голову которого украшало некое подобие венца. Одёжкой этот орм от других не отличался, но вот головное украшение, которое я видел на нём впервые, явно о чём-то говорило.
Ели они довольно долго, запивая всё это из крупных кувшинов, которые частенько меняли суетящиеся вокруг женщины. Впрочем, голодными местные дамы тоже не остались: они и дети занимали все свободные места за спиной мужчин, сидящих вдоль этой скатерти, и постоянно щипали своих самцов, требуя выдать что-то со стола. Надо отдать должное — некоторые тётки сперва покормили детей. Больше всего меня удивляло то, что пили все, кроме ормов. Почему-то всадники предпочли остаться трезвыми.
Жрали местные около часа, если не больше, а затем кто-то из ормов затянул заунывную песню, больше напоминающую вой. Этот кошачий вопль подхватили остальные ормы и мужчины, и, по завершении, некоторые начали с трудом отползать от стола.
Теперь площадь наполнилась какофонией звуков. Какие-то уродливые духовые инструменты, издававшие пронзительный свист и писк, глушили всё вокруг. Женщины в пёстрых лохмотьях принялись исполнять странные танцы. Они двигались в каком-то бессвязном ритме, дергаясь и трясясь всем телом, словно их била эпилепсия. Танцы женщин больше напоминали конвульсии, их лица, раскрашенные яркими красками, выражали какой-то дикий экстаз. Они высоко подпрыгивали и выкрикивали что-то, запрокидывая головы в небо.