Мужчины не танцевали: они стояли кругом вокруг плясуний и ритмично хлопали в ладоши. Затем поменялись местами: танцевали мужчины, а женщины хлопали. Через некоторое время народ начал разбредаться.
Мужчины, явно хмельные от браги, теперь устраивали между собой грубые потасовки, тыкая друг друга грязными пальцами в лицо и что-то гортанно выкрикивая. Ормы, следившие за порядком, лишь ухмылялись, наблюдая за этой вакханалией.
Воздух был пропитан дымом и запахом пыли, поднятой ногами танцующих. От голода и шума у меня начала болеть голова, а всё, происходящее вокруг, показалось каким-то кошмарным сном. А главное, ночь уже пришла и принесла с собой лютый холод. Все рабы клацали зубами, пытаясь прижаться друг к другу, чтобы сохранить хоть крошку тепла. Этим-то веселящимся уродам, сытым и довольным, да ещё и бухнувшим, море было по колено. А я мечтал только о том, чтобы кошмарный праздник кончился, и нас отпустили по хижинам.
Музыка била по ушам, словно здесь стояли самые настоящие концертные колонки из моего мира, аж барабанные перепонки дрожали. Какие-то подобия флейт, сделанные из костей, издавали пронзительные визги, а огромные барабаны из натянутой кожи животных заставляли дрожать землю. Мелодии не было и в помине, лишь ритмичный набор звуков, давящих на психику. Самым отвратительным было то, что в танце участвовали и дети. Маленькие, грязные, они повторяли движения взрослых с каким-то маниакальным упорством. Они казались маленькими бесами, вырвавшимися из ада. Я невольно поёжился, глядя на них.
В самой гуще этого безумия возвышался Шато-шаман. Он стоял неподвижно, как каменный истукан, и наблюдал за происходящим с каким-то отрешённым видом. Время от времени он взмахивал своим посохом, словно благословляя всё это безобразие. Его лицо оставалось непроницаемым, словно он видел что-то, недоступное остальным. Я попытался поймать его взгляд, но безуспешно.
Праздник, казалось, не собирался заканчиваться. Наоборот, он набирал обороты. Звуки музыки становились всё громче и хаотичнее, танцы — всё более безумными, а драки — всё более ожесточёнными.
Я наблюдал за этим хаосом с отстранённым любопытством. Старался разглядеть в диком маскараде хоть какой-то намёк на окончание.
Постепенно веселье переросло в откровенную вакханалию. Пьяные местные орали песни, больше похожие на звериное вытьё, чем на человеческое пение. Мелодии почти не было, слова разобрать не представлялось возможным. Казалось, что каждый просто выкрикивает что в голову взбредет, стараясь переорать остальных.
Духовые инструменты, извлечённые из каких-то неведомых существ, издавали такие звуки, что казалось, будто кто-то мучает животное. Плясали все: и стар, и млад. Женщины то и дело задирали юбки, демонстрируя свои грязные исхудалые ноги. Мужчины же, в свою очередь, пытались ухватить их за ляжки, вызывая громкий хохот и одобрительные выкрики. Я старался не смотреть на это мерзкое зрелище, но взгляд то и дело цеплялся то за мелькающие лохмотья, то за искажённые похотью лица.
В толпе пьяных рож, подсвеченных отблесками факелов, начали чаще мелькать лица тех, кто, на мой взгляд, играл более значимую роль в этой общине.
Орм по имени Дхор — тот, что сегодня был в венце, — выделялся даже среди своих сородичей ростом и шириной плеч. Его лицо было испещрено шрамами, а в руках он сейчас держал добротный клинок и время от времени бросал свирепые взгляды в сторону толпы, словно оценивая, кто осмелится нарушить порядок. Казалось, что сегодня именно он был главным среди ормов, надзирающих за праздником.
Неожиданно праздничное безумие прервал грубый окрик. К нам, рабам, направлялся Грот. Подойдя к нашей верёвке, орм, сощурившись, оглядел нас.
— Эй! — рявкнул он, указывая на нас пальцем. — Я дам шанс!
В толпе рабов пронёсся вздох. Все взгляды устремились на орма, ожидая продолжения.
— Выйти против одного из нас! Победить — свободен! Хотеть?
«Хотеть? Алло, придурок, ты на нас посмотри… кто вам и что сделает?»
После слов Грота рабы, словно по команде, замерли, опустив головы. Никто не шелохнулся, никто не посмел снова поднять взгляд на орма. Все прекрасно понимали, что предложение Грота — это не шанс на свободу, а лишь изощрённая пытка, билет в один конец.
Исход поединка был предрешён заранее, и ни у кого не возникало сомнений, кто станет победителем. Орм, вооружённый лишь своей грубой силой, против измождённого раба, сломленного каторжным трудом и голодом. Шансов ни у кого не было. Совсем.