Раб же, в свою очередь, выглядел жалко и глупо. Его атаки были хаотичными и безрезультатными, они больше напоминали отчаянные попытки отмахнуться от назойливой мухи, нежели реальный бой. Было видно, что этот бедолага никогда в жизни не держал в руках холодное оружие. Он тыкал ножом куда попало, то подносил его слишком близко к своему лицу, то замахивался так широко, что открывал удару противника всё тело.
Однако орм не торопился бить, наслаждаясь игрой и выставляя раба неумёхой и неловким дураком. Зрители орали и даже свистели! Кто-то изо всех сил дул в костяную дудку, добавляя мерзкий визгливый и скрипящий звук к общей какофонии.
«Неужели в этом мире те, кто не являются воинами, никогда ничему не обучались? Это же… насколько дикий мир? Что за…» В то же время я не мог ни на секунду отнять взгляд от этого боя. Всё же где-то в глубине души у меня теплилась безумная надежда на то… Чёрт знает, на что я надеялся…
Попутно мелькали какие-то собственные воспоминания: детство, уроки НВП в старших классах, где нас, мальчишек, учили держать оружие, целиться и наносить удары. Конечно, никто не давал нам в руки настоящее оружие, но даже деревянный муляж с выжженным на рукояти именем казался тогда прикольной штукой. Нас, нахальных пубертатных подростков, гоняли по полосам препятствий, заставляли отжиматься до изнеможения, немного учили рукопашному бою.
Инструкторы, бывшие военные, не щадили нас, выбивая дурь и воспитывая выносливость. Они твердили, что настоящий мужчина всегда должен уметь защитить себя и своих близких. Господи, какой я был лошара! Если бы вернуть то время, я бы зубами вгрызался в боевую науку!
Вспомнил, как отец учил метать ножи в деревья — вот, где было мастерство! Клинок входил в кору плавно, без малейшего колебания, словно продолжение руки. Он говорил:
— Дело не в силе, а в точности и умении почувствовать момент.
Возможно, этот мальчишка на арене так зацепил меня именно потому, что на его месте легко мог оказаться я сам. И сейчас надо мной потешалась бы толпа, а я бы точно так же глупо и нелепо тратил последнее мгновение жизни…
Я смотрел на метания парня и понимал, что он обречён. Не только потому, что слаб физически, а потому, что сломлен морально. Его движения выдавали не только отсутствие опыта, но и отсутствие надежды. Он дрался не за жизнь, а за отсрочку смерти. Осознание собственной беспомощности сковывало, как цепи.
Грот тем временем продолжал забавляться, уклоняясь от неуклюжих атак раба с явным превосходством. Он выжидал момент, явно наслаждаясь страхом в глазах своей жертвы, а местные жители, как стая гиен, жадно следили за каждым его движением, предчувствуя скорую расправу.
Наконец, Гроту наскучила игра. Дождавшись удобного момента, он перехватил руку раба, выбил нож и нанёс сокрушительный удар кулаком в челюсть. Парень упал на землю, оглушённый и дезориентированный.
Грот, не давая ему подняться, начал тупо забивать его ногами. И даже когда раб перестал дёргаться, укрываясь от ударов, и раскинулся на земле мягкой, безвольной тряпкой, орм не подумал останавливаться. Он продолжал месить его ногами, словно одержимый, стремясь превратить тело в окровавленный комок.
Толпа ликовала, скандируя имя Грота и призывая его к ещё большей жестокости. Наконец, Грот утомился. Он вскинул обе руки вверх, в очередной раз издал типа яростный рык, с минуту выслушивал такой же яростный вопль зрителей, а затем наклонился и свернул рабу шею. Обмякшее тело раба он оставил на арене, не интересуясь более его судьбой, и отправился к толпе восторженных «фанатов», чтобы получить свои лавры.
Он так ощутимо наслаждался своей силой, своей ловкостью и своей минутной властью над толпой, что меня затошнило от этого самолюбования. Пожалуй, я до сих пор не видел ничего омерзительнее этого самодовольного ублюдка.
А толпа ревела от восторга, восхваляя его храбрость и умение. Шаман, некоторое время спокойно наблюдавший за происходящим, поднял руку, призывая к тишине:
— Славный Грот! — провозгласил шаман. — Боги любят твою силу! Праздник продолжаться! Да будет пир во славу богов, подаривших победу достойному Гроту!
По моим наблюдениям, «достойный Грот» был вовсе не рад этому вмешательству и с трудом удержал на морде резиновую улыбку.
Три дня пролетели в трудах и заботах, словно и не было этой праздничной кровавой бани. Солнце вставало и садилось, отмеряя однообразные часы рабского существования. Работа после болот была неизменной: конюшни.