Закончив с ремнями, я украдкой взглянул на Грота. Он снизошёл и теперь что-то говорил девушкам, склонившись к ним со своего варга. Те захихикали, прикрывая рты ладонями. Ощущение бессилия и злости захлёстывало все сильнее…
Я — раб, вещь, которую можно уничтожить, а эти дуры восхищаются его жестокостью. Надеюсь, он возмёт в жёны одну из вас, и тогда вы поймёте!
Ког, выполнив свою часть работы, отошёл в сторону и молча наблюдал за происходящим. На его лице не было ни тени эмоций: он давно привык к такому отношению. Меня это злило ещё больше. Как можно быть настолько безразличным? Неужели он не чувствует обиды, злости, желания отомстить? Или он просто сломался?
Грот закончил свои «ухаживания», выпрямился в седле и махнул рукой, давая сигнал к отправлению. Варг неспешно тронулся с места, телега заскрипела следом. Девушки, словно по команде, замолчали и стали внимательно смотреть вперёд, стараясь не упустить ни одного жеста или слова Грота. Я проводил их взглядом, чувствуя, как желчь подступает к горлу.
Когда процессия скрылась из виду, старик, до этого момента тихо стоящий в тени, подал голос:
— Успокойся, — проскрипел он, опираясь на свой посох и медленно подходя ко мне. — Гнев — плохой советчик, особенно для раба.
Я молчал, не желая вступать в разговор. Что он мог знать? Он же не испытал на себе побои, не чувствовал этой беспомощной злости. Но старик, казалось, прочитал мои мысли.
— Я видел и не такое, — вздохнул он, останавливаясь рядом. — Жизнь раба не имеет ценности. Радуйся тому, что жив.
Не слушая старика, я потянулся к плети и, взяв её, ощутил в руке приятную тяжесть. Развернул — и длинный кожаный хлыст змеёй скользнул по земле. Тяжёлый плетёный шнур заканчивался маленьким мешочком из кожи, в который для утяжеления вложили камушек или кусочек железа. В памяти всплыло слово «шлепок». Кажется, так эта штучка называется. Такой наконечник даст дополнительную силу при ударе. Это хорошо!
Я попробовал щёлкнуть так, как делают пастухи в кино. Похожее действо видел ещё в детстве у деревенского пастуха, который по утрам забирал бабушкину корову и уводил её куда-то в луга. Щёкал дед Саня ловко и звонко. У меня так не вышло — чудом не ударил себя по спине! Старик захихикал и подошёл ко мне:
— Не так, бестолочь! Локоть… локоть опусти…
Плеть… Не оружие, конечно, но лучше, чем ничего. С ней появляется небольшой шанс отбиться от зверя. С час, если не больше, пастух учил меня правильно замахиваться и бить по виднеющимся в траве камням. Попадал я не каждый раз, но потом дед устал и махнул на меня рукой.
Старик заставил нас с Когом наломать веток с кустарника, охватывающего кольцом овечий загон. Ветки пахли чем-то смолистым, вместо листьев покрыты были короткими плотными иголочками и ломались очень плохо: слишком гибкие были. Но старик не отставал, заставляя нас работать, и даже изредка подрезал собственным ножом особо толстые прутья, которые не получалось оторвать руками.
Нож был странноватый. Очень длинное и узкое лезвие, двусторонняя заточка и округлый кончик. Я присмотрелся: кажется, что кончик лезвия был обломан, и скруглили его весьма неуклюже. Я не спец в холодном оружии, но больше всего ножичек деда напоминал мизерикордию. Вон, даже гарда почти классическая — из двух дисков. Убирал его пастух в длинные ножны, которые были сантиметров на пять длиннее, чем нужно. Ну точно сломали лезвие, варвары безмозглые.
Через час у нас на ладонях остались красные полосы от веток этого дерьмового кустарника, но рядом с костровищем выросла груда лапника, который потом можно будет быстро поджечь. Костёр старик развёл из уже знакомых брикетов торфа почти у входа в загон и сел ужинать, кинув нам с Когом по куску чего-то белого и твёрдого, совершенно непонятного, с кулак размером. Я осторожно понюхал, потом куснул и обалдел: сыр! Не слишком вкусный и довольно солёный, но всё же это — настоящий сыр! Я прикрыл глаза и, отщипывая по маленькому кусочку, наслаждался редким покоем, греясь у огня.
Солнце окончательно скрылось за горизонтом, ветер усилился, принося с собой прохладу и отдалённые звуки ночной жизни: странные шорохи и поскрипывания, поскуливание ветра и редкие, но, судя по старику, не опасные вскрики мелкого животного или ночной птицы.
Овцы, почувствовав наступление темноты, сбились в плотную кучу, изредка блея и переминаясь с ноги на ногу. Мелкие насекомые, потревоженные овечьей суетой, поднимались в воздух, образуя вокруг стада светящиеся рои. Их жужжание было едва различимо. Время от времени в эту ночную симфонию врывался резкий треск кузнечиков, словно удар тарелки в оркестре, заставляя овец настороженно поднимать головы.