И, словно в ответ на мои мольбы, шаман поднял руку, призывая к тишине. Гомон стих. Он что-то сказал Походному Вождю, тот кивнул и, подойдя ко мне, велел:
— Пошли.
Орм сопровождал меня сквозь удивлённую, гудящую от любопытства толпу, которая почтительно расступалась перед нами. Я шёл, спотыкаясь, двигаясь совершенно машинально. Сознание отказывалось верить в происходящее. Ещё утром я был неприметным рабом, которого не замечали, а теперь…
Теперь на меня смотрели как на диковинку, как на что-то непонятное и опасное. Возвращаясь в поселение, я сильно опасался, что меня убьют в скором времени, а оказывается, у ормов есть свои, достаточно твёрдые принципы. Я был уверен: они соврут, скажут, что это они герои, а тут…
Меня втолкнули в затхлую лачугу, где ютились мои соседи. Не дожидаясь, пока закроется дверь, я рухнул на жёсткую лежанку, чувствуя, как всё тело ноет от усталости и напряжения. Отвернулся к стене и закрыл глаза.
Мне снилась моя Земля. Я снова был дома. Тёплый летний вечер, закатное солнце золотит верхушки деревьев, а с реки тянет прохладой. Слышен смех соседки тёти Любы, вдали лает собака. Я сижу на крыльце дома, пью чай с травами и вдыхаю этот неповторимый деревенский запах: скошенной травы, парного молока, прогретого солнцем дерева, земляники в миске, стоящей на ступеньку выше. Ягода тёмная, спелая, чуть присыпана сахаром и уже дала восхитительный сок, в который я запускаю ложку. Бабушка рядом, гладит меня по голове и напевает какую-то старую песню. Всё так безмятежно и спокойно.
Вдруг бабушка перестаёт петь, смотрит на меня своими добрыми и такими мудрыми глазами и говорит:
— Не забывай свои корни, внучок. Где бы ты ни был, помни, кто ты есть.
Я киваю, но чувствую, что ком подступает к горлу. Даже там, во сне, я чувствую, что этот покой скоро закончится, и я снова очнусь…
Но я не просыпаюсь, картинка во сне неторопливо меняется, добавляя новые ароматы и ощущения.
Вот ветер донес запах свежего сена, дымка из печи и горячего хлеба. Там, в доме, бабушка печёт что-то восхитительное, а я стою рядом с дедом: учусь, как правильно косить траву. Солнце печёт макушку, а сухая рука деда лежит у меня на плече…
Вот речка, в которой мы купались всё лето: прозрачная вода, песчаное дно и старая ива, склонившаяся над водой. Мы целыми днями проводили там время с отцом: ловили рыбу, строили плоты. Мне хочется нырнуть в прохладу воды, но я чувствую, что уже не успею… не успею…
Сон вновь меняется, истончается, почти сливается с реальностью: солнце садится, окрашивая всё вокруг в багряные тона, и я вижу только алые всполохи и слышу голос бабушки:
— Пора, внучок, пора, милый…
Я уже не вижу её, но понимаю, к чему эти слова. Понимаю, что сон заканчивается.
Проснулся от сигналов мочевого пузыря, открыл глаза и уставился в потолок, прикидывая, сколько сейчас времени. Успею отойти за лачугу отлить и ещё поваляться, или вот-вот придут ормы и загонят нас работать? А сколько я проспал? Почему… почему мне дали поспать?
Я лежал, неподвижно уставившись в стену, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге появился Дхор. Как только я повернул голову, он сообщил:
— Шаман велел освободить тебя от работ на два дня.
В следующее мгновение на пол перед моими нарами приземлился огромный кусок мяса на кости. Реально огромный: килограмма на четыре, не меньше. Я вздрогнул, не сразу поняв, что произошло. Дхор окинул лачугу своим привычным презрительным взглядом и, указав пальцем на меня, велел:
— Ешь!
После чего, развернувшись, покинул помещение, оставив меня в полной растерянности. Норк и второй раб, Миш, до этого полусонно лежавшие на своих местах, как по команде подскочили и уставились на трофей. От мяса исходил дразнящий аромат жареного, который моментально разбудил зверский голод.
— Что это… что это значит? — пробормотал Норк, разглядывая еду, невольно облизываясь. — За что такая щедрость?
Я поднялся с лежанки, всё ещё чувствуя себя каким-то отстранённым от происходящего: сон никак не выходил из головы. Присел на корточки рядом с мясом, рассматривая его с недоумением. Такого роскошества нам не перепадало ни разу за всё время моего пребывания в рабстве.
— Это… плата? — тихо спросил я, больше обращаясь к самому себе.
— Плата за что? — не унимался Норк.
— За вахраха, — ответил я, а затем вкратце пересказал события вчерашнего дня.
Норк и Миш слушали, раскрыв рты, кажется, не веря ни единому слову. Они переглядывались, качали головами, словно я рассказывал им какую-то небылицу.