Внезапно мою спину пронзила острая боль. Я аж ошалел, не понимая, что я сделал не так…
— Что стоишь тут, раб? — послышался окрик Грота. — От работы отлыниваешь?
Не дожидаясь ответа, он со всей силы повторно ударил меня плетью по спине так, что я аж упал…
— Вставай!
Встал я с трудом: ублюдок рассёк мне кожу на спине, и боль была сильна. Как я теперь работать буду и мешки таскать⁈ Он сделал это специально! Повернулся лицом к нему, чтобы избежать нового удара: ноздри раздул от радости, словно чуя запах крови, а губы плотно сжал в тонкую линию, показывая, как он строг. Этот ублюдок явно был неимоверно рад, что нашёл причину прицепиться ко мне. Замахнулся снова. Замахнулся нарочито медленно, показывая, что сейчас ударит, и наслаждаясь моим страхом. Псих грёбаный!
Я начал машинально пятиться к куче мешков, понимая, что этот ублюдок просто забьёт меня.
— Иди ко мне, раб! — крикнул он.
И орёт-то специально громко, чтобы все видели и слышали!
Я неохотно сделал несколько шагов вперёд, молясь про себя, чтобы выродок закончил изгаляться и свалил отсюда.
— Что это у тебя на лице? — спросил он, вглядываясь в меня.
Не успел я что-либо ответить, как орм залепил мне оплеуху.
— Не смей смотреть на меня таким взглядом, падаль!
Я пытался сдержать гнев, но это было трудно. Я чувствовал, как во мне закипают ярость и ненависть к этому садисту. Но я понимал, что любое неповиновение может стоить мне жизни. Страх и ненависть — гремучая смесь…
Вспышка ярости выжгла в моих мыслях и осторожность, и страх. Я начал группироваться, собираясь кинуться и вцепиться зубами ему в горло…
Здесь и сейчас мне стало совершенно наплевать на то, выживу я или нет. Я жаждал только одного: вырвать орму кадык и почувствовать вкус его крови.
Не знаю, что это было, но он как будто почувствовал.
— Иди работай! — приказал Грот равнодушно, отходя в сторону. — А то до утра не доживёшь… — добавил он, понизив голос.
Что-то в его фразе меня напрягло. Может, интонация, а может, и сами слова. Я, кажется, понял, что будет дальше: он просто убьёт меня сегодня. Я был уверен в этом. Уж слишком сильно его самолюбие страдало от того, что не великолепный Грот привлекает к себе всеобщее внимание, а какой-то жалкий раб…
*обрат — обезжиренное молоко, полученное после снятия сливок.
Глава 19
Время до ярмарки тянулось мучительно долго. Каждый день начинался с подъёма по первому лучу солнца и заканчивался, когда тьма окутывала деревню. Бесконечный, мать его, день сурка.
Норк, как мне казалось, совсем забыл о своей прошлой рабской жизни. Он светился от радости, предвкушая перемены, ибо он всё же попал в список тех рабов, которых должны были продать. Каждое утро он рассказывал мне о том, какое лакомство ему дали вчера, какой слух он услышал о будущей ярмарке. Его детская наивность раздражала меня, но я старался сдерживаться: он старик, у него мало поводов для радости. Я молчал, давая ему возможность помечтать напоследок, и искренне желал удачи.
Старики, которые «шли» на продажу, жили отдельно от остальных рабов, не ходили на работы, и кормили их досыта. Норк хвастался, что кувшин с обратом стоит прямо в хижине, и пить можно сколько угодно: ещё принесут.
Меня же, как более крепкого и молодого, не щадили. Каждый день я трудился в поле под палящим солнцем, мечтая лишь об одном: чтобы ярмарка поскорее настала, часть ормов уехала, и… Грот — тоже. К счастью, последний как раз должен был свалить.
Я ухитрился подслушать обрывок разговора между Дхором и Хармом и узнал, что Грот будет в числе воинов, которые уедут из деревни. Значит, пока скотина отсутствует, у меня появится время, чтобы раны затянулись, и я некоторое время смогу не опасаться ежедневных побоев или издёвок. Я смогу спокойно обдумать, что делать дальше и как спасаться.
— Выродок, — каждый взмах деревяшки-мотыги отзывался ноющей болью в плечах. — Чтоб тебя черти отодрали на твоей ярмарке. Во все щели… — разумеется, бормотал я это хоть и вслух, но на русском.
Поднял голову, посмотрел на этого самодовольного козла, который о чём-то трепался с бабами, собирающими корнеплоды, и тут же вернулся к работе, чтобы у Грота не было лишнего повода хлестнуть плетью.
Когда солнце начало клониться к горизонту, а надсмотрщик объявил конец рабочего дня, я, шатаясь от усталости, побрёл к лачуге. Ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. В голове пульсировала одна и та же мысль: добраться, упасть на жёсткую подстилку и хоть ненадолго забыться в беспамятстве. Я мечтал о прохладной воде, о глотке, который утолит жажду, выжигающую горло. Но…